Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Миг – и наваждение пропало: хищный блеск зрачков угас и сменился безоблачной мечтательностью.

– Что ж, Иван, пойдем в деревню вместе, замерзла я, – мягко пропела Снегурушка и, как ни в чем не бывало взяв коня под уздцы, потянула за собой, помогая животному пробираться по снегу.

Всю дорогу сердце Ивана билось часто-часто, как пойманный в силки заяц. Он сидел молча, подавленный и притихший, однако добрались они без происшествий. Ближайшая к реке и лесу изба принадлежала как раз Лемеховым, и Снегурушка, приветливо помахав на прощание, быстро скрылась в ней. До конца дня Иван на пришелицу больше не натыкался, и некая догадка, проклюнувшаяся, но так и не обретшая силу, мало-помалу истерлась из его памяти за усталостью и работой.

А к вечеру застонала вьюга – злая, непроглядная, и из всех лесорубов, возвращавшихся в деревню дружной гурьбой, один Клим не добрался до домашнего очага. Как потерялся, как пропал из виду – никто из товарищей не мог объяснить. Искать человека в буран было гиблой затеей, и поиски, несмотря на причитания его жены Офимьи, пришлось отложить.

Иван сильно тревожился за мастера, к которому успел привязаться, и, видимо, от этого, да и от дневного испуга ему приснился кошмар. Девица с косой, черной, как озерная гладь безлунной ночью, смутно напоминала Снегурушку – только лицо полнее, румяней. И лицо это блестело от бесчисленных дорожек слез и было обезображено горем. Упав на колени, девица в отчаянии заламывала руки. Над нею возвышалось, раскачиваясь, уродливое существо – высокое, точно столб, но серое и бесплотное, как туман, а на голове спереди и сзади выступало по женскому лицу. Оба наперебой причитали:

– Я скорблю по всякому, чья душа проносится через жерло. По каждому добру молодцу, по каждой красе-девице… Видишь прозрачный дым, сочащийся из трубы? То их жизнь в небо уходит, а что будет с нею далее – никто не ведает. Плачем мы, плачем, слез не жалеем… Только воспоминания умерших оседают копотью на печи…

Голоса сплетались в горестное завывание, подражая стону ветра. Иван огляделся: он находился в крохотной избе: потолок до странного низкий, стены вытянуты. В незакрытом устье полыхал жаркий огонь. Он же и служил единственным источником света, но даже так можно было понять, что, кроме печи, здесь ничего нет. Таких снов – пугающих своей явственностью – он прежде никогда не видел.

– Верни, верни мне его! – пронзительный крик черноволосой девицы разорвал ткань мироздания.

– Что утрачено, то не воротишь, – прошелестело существо.

Лицо незнакомки ожесточилось, превратившись в гримасу. Она с яростью выбросила руку в сторону печи, но огонь вдруг взволновался, угрожающе затрещал, и девицу обдало облаком горячей сажи. Она взвыла и задохнулась, отчаянно скребя ногтями по горлу. Выпученные глаза ее потускнели, и она начала проваливаться в непроглядный мрак. Ивана охватило чувство неизъяснимой близости смерти, от которого ему отчаянно захотелось позвать отца, найти опору в его сильных руках. Но с губ не сорвалось ни звука, юноша продолжал тонуть и задыхаться без надежды на спасение…

Прежде чем неумолимая хватка небытия сжала сердце, заставив его замереть, Иван очнулся с мучительным стоном на лавке. В избе стояла глубокая ночь. От окружающей темноты и безмолвия он еще долго не мог прийти в себя, при одном воспоминании о кошмаре покрываясь ледяным потом.

А наутро, когда сугробы намело выше человеческого роста, Клима нашли замерзшим на том самом месте, где валили сосны. Заиндевевшее тело затвердело, точно камень: лицо с плотно сжатыми губами не выражало ничего, кроме привычного спокойствия. Чувствуя заползающий в душу страх, Иван не мог избавиться от ощущения, что тошнотворный сон продолжается.

– И меня вместе с ним в могилу опускайте! Все одно пропадать! – выла Офимья, омывая слезами статую мужа.

Хоть Клим никогда ее этим не попрекал, она подспудно чувствовала вину за то, что не сумела родить ему сыновей. А теперь, оставшись с двумя малолетками да дочерью на выданье на руках, и вовсе пришла в отчаяние. Ивану было жаль эту скромную, добрую женщину с вечной тревогой на лице.

– Не переживайте, я не брошу вас. – Он подошел к Офимье, обнимая ее за плечи. – Чай не маленький, да и от Клима я многому научился. Вместе справимся.

– Да что ты, Офимья, в самом деле, – возмутился Пантелей. – Нешто мы тебе всем миром не пособим? Вставай и будь примером своим детям. Север раскисших не любит.

– А ведь что-то тут нечисто, – пробасил кузнец. – Такие лютые бураны у нас гораздо позднее случаются, перед самой весной. Не зря ходит поговорка: «Зима к уходу злится, а вьюга – что птица. Пляшет, летает, серебром осыпает. Да весна-девица за богатством не охотница: она сердце горячее ценит». А мы вчера как вышли на дорогу, такая темень настала, что я своей ладони у носа не увидел. Так бы все могли заплутать, а погиб один Клим. Права Агафья: кем бы ни была эта Снегурушка, а злого духа на нас накликала. Надобно вернуть ее обратно, где нашли.

– Вот точно: полоумная она какая-то! – выкрикнули из толпы.

– Не существует никаких злых духов! – рявкнул староста. – На все есть только воля Бездны – неисповедимой, но пронизывающей мироздание. Однако, подобно Близнецам-Создателям, пожертвовавшим своими телами ради рождения этого мира, мы должны стремиться к милосердию. Каждый добрый поступок, идущий от сердца, есть отголосок той песни, которой они сковали сон Зверя-Дракона. Каждый милосердный поступок отсрочивает его пробуждение. Что вы за нелюди, раз готовы выбросить хрупкую девицу на мороз из-за суеверий? А для тех, кто хочет упорствовать, я готов вызвать стражей Дозора: пусть они тогда разбираются, правда ли Снегурушка опасна. Но учтите, что и за ересь придется отвечать по всей строгости.

– Потап, зима всегда требовала крови, вспомни хотя бы сына Лемеховых, – примирительно поддержал Пантелея отец Ивана. – Его разве тоже Снегурушка забрала?

– Если б она и правда оборотнем была, прикончила бы в первую очередь тебя и Агафью. – Офимья поднялась с потемневшими, заплаканными глазами и осуждающе взглянула на потупившегося кузнеца. – А вы вон все ходите да плюете в ее сторону. Нет, в смерти Клима я никого не виню. Значит, так суждено мне: без испытаний не свить песню сердца, что удержит Зверя-Дракона. А Снегурушка – сиротинушка еще горемычней, чем я, и вы с Агафьей ее не троньте.

– Ну, простите, честные люди. Винюсь, неправ! – Окончательно пристыженный кузнец махнул рукой и досадливо сплюнул. – Зубы эта знахарка мне заговорила, будь она неладна.

– Что ж, на том и порешим, – кивнул староста. – Могилу копать сейчас невозможно, устроим погребальный костер. Собирайте дрова!

Возвращаясь в избу мастера вместе с вдовой, Иван сумрачно переживал горе утраты. Предстоящих трудностей оттого, что многие дела резчика в деревне теперь лягут на его плечи,