Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Щедро.

— Я рассказываю то, в чём уверен. Про остальное я слышал слишком мало, чтобы пересказывать.

— А сами вы тут чем заняты? Сутками, один.

— Слушаю, — сказал Теодор. — И думаю. Мне есть о чём.

Я не стал уточнять, о чём. Стопка стопкой, а ночевать нам в одной голове.

Я сел на камень возле тела. Надо было переварить — я и переваривал.

Про маму я решил думать порциями, по чуть-чуть, как разгружают тяжёлый вагон: целиком её было не поднять. Про квартиру и работу не думать вовсе — там всё обойдётся без меня, в этом и беда, и утешение. Осталось разобраться с тем, что не разгружалось.

Для проверки я вспомнил худшее: вечер, плёнку, кирпич. Память открыла его сразу и целиком — жёлтый фонарь, морось вокруг лампы, пакет в руке. Я отлистнул дальше, наугад. Восемь листов схемы, которую я месяц назад таскал Аркадьичу на подпись, — все восемь стояли перед глазами, до карандашной пометки на третьем листе. Телефон мамы. Телефон Людки, стёртый год назад. «С тобой ничего не происходит, Савельев» — слово в слово, с её ударением на «ничего». Память у меня всегда была цепкая. Такой она не была никогда: я не вспоминал — я перечитывал.

Для закупщика память — рабочий инструмент, и свой я держал в порядке. Но одно дело инструмент, другое — склад, где разом включили свет во всех рядах.

— Что-то не так? — спросил Теодор.

— Наоборот. Всё слишком так. — Я постучал пальцем по виску. — Здесь стало просторнее.

— Возможно. — Развивать он не стал. — Вам пора возвращаться. Маг обещал деду, что к вечеру вы очнётесь. Я слышал.

— Маг сказал, тело помнит грамоту.

— Помнит. Навык живёт в теле: походка, речь — всё это при вас. А вот жизни мальчика в нём нет. Ни имён, ни лиц. Для вас здесь всё начнётся с чистого листа.

— Ходить смогу, а куда идти — не буду знать. Что ж, не впервой.

Я встал и положил ладони телу на виски — со второго раза выходило почти по-хозяйски.

— Одного не пойму, — сказал я. — Почему я вам верю.

— Потому что выбор у вас небогатый, — сказал Теодор.

Возразить было нечего. Я влился.

* * *

Темнота, короткая тяжесть во всём теле — и балдахин с кистями снова висел надо мной.

За окном стояли сумерки, в комнате горела одна свеча: кто-то заходил, пока меня не было. При свече комната открывалась кусками — тёмный шкаф в человеческий рост, кресло у камина, у стены что-то поблёскивало рамой. Всё это принадлежало мальчику, которого больше нет, и мне ещё предстояло выучить, где здесь что лежит.

В доме жили звуки — далеко внизу стукнула дверь, простучали и стихли шаги.

Я попробовал пальцы: слушались. Согнул под одеялом колено — оно тоже послушалось, только мышцы отозвались лежалой, слабой болью. Горло пересохло до наждака. На столике у изголовья стояли кувшин и кружка; рука дотянулась сама и не расплескала. Спасибо телу — я бы на её месте расплескал.

Вода была тёплая, с травяным привкусом. Я пил маленькими глотками и слушал дом.

Пока пил — перечитал в памяти разговор мага со стариком, от первого слова до последнего, без пропусков. Теперь я так мог. В этом доме мне ещё долго слушать больше, чем говорить, — пусть хоть память отрабатывает за двоих. Дом внизу собирался к вечеру: стукнула ещё одна дверь, ближе прежней; кто-то прошёл мимо моей — шаги у порога замедлились и двинулись дальше. Скоро придут проверять.

— Дмитрий, — сказал я потом вполголоса, примеряя.

Голос вышел чужой — молодой, с хрипотцой от долгого молчания. Но слово он выговорил сам: губы и язык знали свою работу, я в ней не участвовал.

Внизу пробили часы, семь раз. Где-то там сидел старик, заплативший за то, чтобы я дышал, и ждал вечера. Вечер, судя по окну, уже наступил.

Я устроился повыше на подушке, сложил руки поверх одеяла и стал репетировать:

— Здравствуйте. Кажется, я ничего не помню.

В дверь стукнули дважды, коротко, и открыли, не дожидаясь ответа.

— Не вставай.

Старик из подслушанного разговора оказался высоким и сухим, с прямой спиной, какой в моём мире не бывает и у военных. Тёмный сюртук, седая борода, стриженная коротко и ровно. Он затворил за собой дверь, взял стул от письменного стола, поставил у кровати и сел — всё без спешки, как человек, который в этой комнате распоряжается всем, включая время.

Свеча стояла между нами. Он смотрел на меня поверх огня, и я впервые пожалел, что в этом мире нет очков: за стёклами глаза прятать удобнее.

— Здравствуйте, — сказал я заготовленное. — Кажется, я ничего не помню.

— Знаю.

Он произнёс это спокойно, без удивления и без сочувствия, и продолжал смотреть. Взгляд был рабочий. Так у нас на входном контроле осматривали партию с сомнительными документами: брак не брак, а сопроводиловка липовая.

— Ты Дмитрий, — сказал он. — Дмитрий Воротынский. Я твой дед, Аристарх. Запомнил?

— Дмитрий Воротынский. Дед Аристарх, — повторил я. — Запомнил.

— Ты долго болел. Лежал без памяти. Лекари отступились, я — нет. — Он сделал паузу, ровную, отмеренную. — Теперь ты очнулся. После такой болезни память возвращается не вся и не сразу. Иные вещи не возвращаются вовсе. Так и будем говорить. Всем.

Последнее слово он положил отдельно, как печать на документ. Я кивнул. Про то, что болезнь называлась смертью, а лечение — обрядом на ярмарочную совместимость, мы оба промолчали. Слаженно промолчали, вот что интересно. Здешних правил я не знал, но правила таких разговоров, похоже, во всех мирах одни.

— Отца твоего нет в живых, — сказал он тем же голосом, каким говорил про лекарей. — Убит. Ты слёг той же ночью. Спросят — так и отвечай: отца не помню, ночи той не помню. Тут и лгать не придётся.

Он был прав. Лгать не пришлось бы: чужого отца я не помнил честнее некуда. Только под этим его ровным голосом лежало что-то неровное — я слышал это ухом закупщика, привыкшим к голосам людей, у которых горит контракт. У старика контракт горел давно и насквозь.

— Есть хочешь?

— Пить, — сказал я. — И знать, какой сегодня день. С этим у меня хуже всего.

— День узнаешь утром. Ночь сегодня, вот и весь день. — Он поднялся, вернул стул на место, к столу, ровно туда, откуда взял. — Ужин тебе принесут. Ешь и спи. Утром за тобой придут, поведут вниз. Ходить сможешь?

— Смогу, наверное.