Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Опять конец света, — смеялась Анна, читая газету у него на кровати, завернувшись в одеяло. — Два года подряд. Не надоело им?
Вадим смеялся вместе с ней. Он знал, что комета пролетит мимо, никому не причинив вреда. Знал и другое: Тунгуска — тоже никакой не конец света. Просто кусок льда и камня, который однажды прилетел из космоса и разорвался над тайгой. Ничего мистического.
Почти ничего.
В середине сентября, когда Вадим уже вернулся с Бирюсы, в город пришла холера.
Пришла, как приходила всегда, — с востока, по железной дороге, с переселенцами и солдатами. Сначала в газетах появились короткие заметки — один случай на станции Клюквенная, два — в Канске. Потом слухи — тёмные, страшные, обрастающие подробностями. А потом, в одно утро, в переселенческом бараке за вокзалом умерли сразу четверо: двое детей, старик и молодая баба на сносях.
Эпидемия холеры шла по России уже второй год — с лета 1908-го, когда она вспыхнула в Петербурге и вниз по Волге, по железным дорогам, расползлась, по всей стране. До Сибири докатилась не сразу, но всё же докатилась. И теперь пункт за вокзалом, где тысячи людей жили вповалку на нарах, пили сырую воду из колодца, вырытого в десятке шагов от отхожих мест, ели немытыми руками, — этот пункт стал для неё раем.
Анна пропадала там сутками. Городскую больницу обязали дать фельдшериц на пункт, и она пошла одной из первых — сама, добровольно, не дожидаясь приказа. Возвращалась домой ночью — серая от усталости, с запавшими глазами, пропахшая хлоркой и рвотой — и падала на кровать, не раздеваясь. А утром, чуть свет, снова уходила.
На четвёртый день Вадим пошёл с ней.
То, что он увидел, запомнилось ему на всю жизнь.
Барак — длинный, низкий, тёмный — был превращён в лазарет. На нарах, на полу, на соломе, на рогожах лежали больные — десятки, может быть, сотня. Лежали в собственных испражнениях, в рвоте, в грязи. Запах внутри был настолько убойный, что Вадима едва не вывернуло наизнанку. Сюда нужно было входить только в противогазе, но они явно не входили в комплект фельдшера. Больные стонали, метались, кричали, просили пить. Лица у них были серые, заострённые, с запавшими глазами и посиневшими губами, кожа на руках сморщенная, как у прачек после стирки. Многие уже не стонали — лежали неподвижно, с остановившимся взглядом, и только по тому, как поднималась и опускалась грудь, можно было понять, что ещё живы.
Между ними ходили две фельдшерицы, старый врач — тот самый Доктор из слободки — и несколько санитаров-добровольцев. Поили больных кипятком, растирали камфарой, поили опийным отваром, тех кто особо мучился, ставили грелки. Мёртвых выносили во двор и складывали рядами у забора, накрыв рогожами.
Вадим стоял у двери смотрел, и внутри у него всё переворачивалось.
Он знал про холеру не так уж много — то, что знает любой образованный человек его времени, то, что рассказывали на курсах первой помощи перед экспедициями в Азию. Знал главное: что от холеры умирают не, как от самой болезни, а от обезвоживания. Человек теряет воду — литрами, вёдрами — и умирает, высохнув изнутри. Знал, что для восполнения этой жидкости давать просто воду пациентам ничего не даст, необходимо было в неё добавлять соль с сахаром, в правильной пропорции, — и тогда процент выживания резко увеличивался. По крайней мере девять из десяти человек, а может, и больше. Знал, что это простое до смешного средство, придумают только через шестьдесят лет, и оно спасёт десятки миллионов жизней.
Знал — и молчал. Потому что, если сказать, — возникнет логический вопрос: а откуда ты это знаешь, Андрей Петрович?
А потом он увидел девочку.
Лет шести, белоголовую, в грязной рубашонке, она лежала на соломе у стены, рядом с неподвижной женщиной, накрытой рогожей с головой, и тихо, едва слышно, звала: "Мамка... мамка... пить..." Губы у неё были синие, потрескавшиеся. Глаза запали так глубоко, что казались двумя тёмными провалами на крошечном личике.
Вадим опустился рядом с ней на колени. Потом поднялся и пошёл к Доктору.
— Николай Ильич, — сказал он тихо. — Послушайте меня. Только не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто послушайте.
И рассказал.
Что нужно кипятить воду — всю, до капли, — и поить больных только ею. Что в каждое ведро кипячёной воды нужно добавить соли — вот столько, чуть больше горсти, — и сахару — вот столько, пригоршни четыре. Поить больных этим раствором нужно непрерывно, ложкой, по глотку, каждую минуту, днём и ночью, — столько, сколько они теряют, а то и больше. Что колодец, вырытый у отхожих мест, нужно немедля закрыть, а воду брать из Енисея, выше по течению, и тоже кипятить. Что всех, кто ухаживает за больными, нужно заставить мыть руки — с мылом, с хлоркой, — после каждого больного. Что умерших нельзя держать во дворе — надо хоронить сразу, засыпая известью.
Доктор слушал, не перебивая, глядя на Вадима поверх пенсне долгим, тяжёлым, недоверчивым взглядом.
— Соль и сахар, — повторил он медленно. — В кипячёной воде?.. — Помолчал. — Голубчик,