Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

— Стрела. По мясу прошла.

— Покажешь Фёдору.

— Хорошо покажу. Но с такой раной мои оташы* справятся.

(Оташы — целитель, который активно использовал травы и растительные средства.)

— Лучше моим. — И чуть подумав добавил: — Весной пришлёшь мне двадцать молодых людей, которым интересно врачевание. Возьмут их в Александрийск учить.

При этом про себя подумал, что придётся усилить охрану промышленного района.

Холмский-младший приехал последним. Отцовский шлем он держал в руке, и над правым ухом на шлеме сидела вмятина с кулак. Семён посмотрел на неё, потом на меня, и убрал шлем за спину. Будто мне не следовало видеть, насколько близко с ним прошла старуха с косой.

Ива держалась за моей спиной.

Она не сказала ни слова с той минуты, как ударил Хасан. Стояла у стяга, как я велел, и смотрела на сражение, куда я её не пустил. Сейчас она пристроилась позади, шагах в пяти, и когда я оборачивался, отводила глаза. Обиделась.

— Едем, — сказал я.

И мы выехали на поле.

На льду тут и там разлились большие кровавые лужи. За гуляй-городами, там, где вражеские войска вломились в деревянные крепости, образовалось небольшое озерцо замерзающей крови с чёрными пятнами и с вмороженными в него обломками. Кони шли осторожно, переступая через то, что лежало. Мой Барс фыркал и косил глазом. Даже ему видеть такое не нравилось, что уж говорить про меня.

Тела лежали вповалку. Кони и люди, свои и чужие, и разобрать, где кончается один и начинается другой, можно было только по одежде. Куяк или кираса. Малахай или шапка. Больше ничем.

Я объехал ряд гуляй-городов. От четвёртого осталась кучка досок и пушка, которую уже принялись вытаскивать из-под обломков. Остальные девять стояли, обросшие стрелами, как ежи. Щиты в трёх местах были проломлены, но не насквозь.

Ратмир вышел из среднего города мне навстречу. Лицо чёрное от пороха, только глаза белые.

— Сколько? — спросил я.

— В городах сорок один убитыми. Раненых больше. Как посчитают, доложу.

— Хорошо, доложишь позже.

Он кивнул и пошел раздавать команды.

Мы поехали дальше, влево, туда, где у оврагов весь бой простояли нижегородцы.

Ярослав ушёл с тремя сотнями курмышских за ханами, и новостей пока не было. Но я направился к нижегородцам не просто так, а потому что они почти не участвовали в сражении. Четыре тысячи и ещё тысяча из моего резерва. Пять тысяч человек, которые смотрели, как режут других, и не выпустили ни одного болта. Кони под ними не устали. Руки не дрожали. Сабли были сухие.

В общем, я видел перед собой свежие силы.

Сотники увидели меня и подтянулись. Один выехал вперёд, поклонился в седле. Имени я не помнил, а спрашивать сейчас было не время.

— Слушай меня, — сказал я так, чтобы слышали задние. — Сегодня вам повезло, и вы весь день стояли. Теперь работать будете, потому что остальные на ногах не держатся.

Никто не возразил. Они и сами понимали.

— Первое. Раненых сводить к лекарским саням. Наших первыми. Кто сам идёт, пусть идёт, кому помочь, помогите. Кто не встаёт, несите на щитах, по двое, и не трясите. Ордынцев с белой тряпицей на левой руке тоже к лекарям, во вторую очередь, после наших. Это люди Хасана, они за нас дрались. Кто их тронет, ответит мне.

— А без тряпицы? — спросил сотник.

— Без тряпицы, кто живой — разоружить. Сабли, ножи, луки, колчаны в кучу. Сгонять к яру, вон туда, под откос. Ставить оцепление в два ряда. Кто дёрнется, бить. Кто побежит, стрелять. Но без нужды не резать… они ещё пригодятся.

Сотник кивнул.

— Второе. Мёртвых ордынцев без повязок обдирать. Всё железо, серебро, сбрую, оружие сносить в центр, туда, где стоял стяг. При куче поставить сотника и двух десятников со счётом. Кто утаит хоть перстень, тому плеть при всём войске.

— Понял.

— Третье. Наших мёртвых собирать отдельно, у откоса, ближе к лагерю. Каждого переписать. Имя, откуда родом, чей полк, какого десятка. Сотники своих знают, пусть ходят и смотрят в лица. Не знаете чей, спрашивайте у соседних. Но чтоб безымянных не было.

Я подумал и добавил.

— Как под Сурой сделаем, увековечим подвиг русского войска. Каждое имя будет высечено на камне.

По рядам прошло движение. Про памятник на Суре знали все, и то, что их павшие тоже лягут в камень, было для них важно.

— Четвёртое. Коней живых ловить. Ордынские кони теперь наши, и пусть каждый десяток отгонит своих к коновязям и сдаст по счёту. Битых не бросать. Тех, кто ещё дышит и не встанет, добивать сразу, нечего им мучиться. Туши разделывать, мясо к кухням. Шкуры отдельно. Мне тридцать тысяч человек кормить, а до Сарая не близко.

Сотник кивнул, но это было ещё не всё.

— Пятое. Стрелы. Болты собирать все, какие целые. Наши, ордынские, без разницы. Обозные сани поставить у городов, складывать в них. И щиты ободрать от стрел, пока не обмёрзли.

Я обернулся к четвёртому гуляй-городу, вернее к тому, что от него осталось.

— Обломки на дрова. К кухням и к лекарским саням. Там всю ночь будут кипятить воду, а дров в степи не растёт.

Сотник повторил всё за мной. Не слово в слово, но ничего не упустил.

— Работайте, — сказал я.

И вскоре пять тысяч пришли в движение.

Они разошлись по полю без суеты. Одни пошли к раненым, другие к мёртвым, третьи погнали коней.

Конница Хасана стояла в отдалении.

У них тоже были потери. Стояли они плотно, у самых оврагов, на месте, откуда пошли в удар, и не двигались. Ждали. Бунчук чёрный с зелёным был поднят снова, и белые тряпицы на левых руках были видны даже отсюда.

Хасан не ехал ко мне сам и не подпускал своих к нашим. Ждал, когда его позовут.

— Ратмир, — сказал я, когда сотник снова подошёл. — Пошли троих к Хасану. Скажи, воевода ждёт.

Вскоре я увидел, как трое курмышских доехали до его строя, как остановились в десяти шагах. Потом от строя отделился Хасан с двумя всадниками и поехал к нам.

Он остановился передо мной в пяти шагах. Слез с коня и поклонился.

Не в пояс, как холоп, но низко. Тем самым он признавал и показывал остальным, кто здесь старший.

Я подождал, пока он выпрямится.

— Ты выполнил