Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Вывал видел. Только там уже от вывала, считай, ничего не осталось. Восемьдесят лет прошло, лес новый вырос. Местами стоят старые стволы, мёртвые, серые, как кости. Красиво конечно, но несколько жутковато.
Петрович закурил, выпустил дым колечком и посмотрел на Вадима долгим оценивающим взглядом.
— Ты чего такой помятый, Сергеич? Опять не спал?
— Спал. Немного.
— Немного, — передразнил Звягин. — Знаю я твоё "немного". Опять со своей железякой полночи возился?
"Железякой" Петрович называл теодолит Трындина. Старый техник относился к реставрации с плохо скрываемой иронией: зачем, мол, возиться с латунным хламом, когда на складе лежат японские тахеометры с лазерным дальномером? Однако на прошлый Новый год подарил Вадиму набор часовых отвёрток. Немецких, хороших. Молча положил на стол, буркнул "с праздником" и ушёл курить.
— Не возился, — сказал Шаповалов. — Просто проснулся рано. Светло же.
— Это да, — согласился Петрович. — Белые ночи у нас, считай. А в Эвенкии вообще солнце не садится толком в конце июня. Так, повисит над лесом пару часов, покраснеет и снова вверх. Будешь там тоже не спать. Только там хоть причина будет.
— Какая?
— Комары, — серьёзно сказал Звягин. — И Константин со своими инопланетянами.
Костя фыркнул и демонстративно отвернулся, но улыбка с лица не сходила.
Бумаги подписывали долго. Брыль, как всегда, начинал с серьёзного: техническое задание, сроки, ответственность. Потом незаметно переходил к воспоминаниям, потом к анекдотам, потом к рассуждениям о том, куда катится геодезия в эпоху спутниковой навигации.
— Вот раньше, — говорил директор, откинувшись в кресле так, что оно жалобно скрипело, — геодезист был кто? Аристократ! Белая кость! Тригонометрическую сеть по всей империи тянули! Пулково, Струве, дуга меридиана от Дуная до Ледовитого океана! А сейчас? Сейчас любой школьник с телефоном думает, что знает, где находится. Спутник ему показал, и всё. А что спутник? Спутник, Вадим Сергеевич, штука ненадёжная. Отключат, и будем опять по звёздам ходить.
Директор любил этот монументальный образ — детище основателя Пулковской обсерватории Василия Струве, протянувшееся через пол-эпохи и полконтинента.
— Не отключат, — сказал Костя.
— Ты, Лыков, жизни не видел, — отрезал Брыль. — Вот поработаешь с моё...
— Аркадий Семёнович, — мягко перебил его Шаповалов, — давайте про логистику. Как добираемся?
Директор вздохнул, будто его оторвали от чего-то важного, и раскрыл папку.
Логистика выглядела так. До Красноярска на машине, около трёхсот километров. Из Красноярска самолётом до Ванавары, это в Эвенкии, посёлок на берегу Подкаменной Тунгуски. Там базируются, получают снаряжение, которое отправят заранее, договариваются с заповедником. Дальше вертолётом на кордон, если будет вертолёт. Если его не будет, то лодкой по реке, а потом пешком по старой тропе.
— Кулика тропа, — вставил Костя. — Ну, того учёного, который первую экспедицию туда привёл. В двадцать седьмом году.
— Кулика так Кулика, — согласился Брыль. — Главное, чтобы дошли. Объём работ такой. Обследовать сорок три пункта госсети, вот список. Координаты в старой системе, сам пересчитаешь. Где знак цел, фотографируете, привязываете, составляете акт. Где разрушен, восстанавливаете центр, если возможно. Плюс заповеднику съёмка: тропа от кордона до этого самого...
— До Южного болота, — подсказал Костя.
— До болота, — кивнул директор. — Ты, Лыков, видишь, всё знаешь. Вот и будешь главным по болотам.
После совещания Шаповалов вышел на крыльцо и долго стоял, глядя на мозаичную девочку. Она запускала змея. Змей был красно-жёлтый, с длинным хвостом из бантиков, и улетал куда-то вверх, за край стены, туда, где мозаика обрывалась и начиналась обычная серая штукатурка.
В детстве Вадим тоже запускал воздушных змеев. Отец мастерил их из реек и газет, клеил хвосты из обрезков ткани. Самый большой, назывался "Альбатрос". Однажды "Альбатрос" сорвался с нитки и улетел над Кемью, и они с отцом бежали за ним по берегу, пока тот не скрылся за лесом. Отец смеялся и говорил: "Ничего, Вадька. Значит, ему так надо было. Значит, его где-то ждали".
Отца не стало девять лет назад. Инфаркт, прямо в гараже, над разобранным мотором старого "Москвича". Вадим тогда был в поле, на Ангаре, и узнал об этом только через двое суток, когда спутниковый телефон наконец поймал сигнал.
Кажется, именно тогда всё и начало трещать по швам. С Мариной, с работой, с самим собой. Не сразу, а постепенно, как трещина на потолке: сначала тонкая линия, потом излучина, потом целая река с притоками.
Вечером, как и обещал Брыль, приехал Петрович.
Приехал не один, а с двумя пакетами из "Пятёрочки" и рыболовным ящиком под мышкой. Поставил всё на кухонный стол, оглядел помещение с видом санитарного инспектора и покачал головой.
— Сергеич, у тебя фикус помирает.
— Не помирает. Он всегда такой.
Фикус стоял в углу кухни в пластиковом горшке и выглядел так, словно пережил три войны и одну блокаду. Достался он Вадиму от предыдущих хозяев квартиры, которые при переезде, очевидно, сочли его безнадёжным. Пять лет фикус жил вопреки всему: вопреки забывчивости, вопреки его многомесячным командировкам, вопреки здравому смыслу. Перед каждым отъездом Шаповалов отдавал ключи бабе Зине, и та поливала растение. Может быть, именно поэтому фикус пах кошками и выглядел соответственно.
— Живучий, — с уважением сказал Звягин. — Как я.
Петрович выгрузил на стол пиво, сушёную корюшку, батон, банку маринованных огурцов собственного засола и пакет с чем-то тяжёлым и бугристым.