Девица на службе. Чернила и воск - Александра Воронцова
К действительности меня вернули голоса, доносившиеся с первого этажа. Услышав, что упомянули меня, я приблизилась к лестнице.
— … и куда ж ей теперь, горемыке? — тяжело вздохнула Акулина. — Барин-то, как про наследство услышит, сразу прискачет. Репутация у него, вестимо, какая.
— Да уж, Петр Генрихович не та компания, которая приличествует незамужней девице. Добро быть хоть родственники были, так ведь не по крови. Слухи про его петербургские похождения даже у нас в Светлоярске циркулируют. А барышня-то ваша и так перед всей губернией оконфузилась…
И именно в этот момент я наконец осознала, что все по-настоящему.
Не смерть тетки, нет.
А мое вот это новое существование.
Что теперь это жизнь не кого-то там незнакомого мне, чью роль я вынуждена играть в домашнем театре Ариадны Пантелеевны Гавриловой, а моя. Басаргина Ирина Константиновна, сирота и приживалка, в одночасье оставшаяся без средств к существованию и крова, — это я.
И нужно как-то выживать. Желательно, не теряя человеческого достоинства.
А еще хотелось понять, кому помешала безобидная девица, тихоня и бесприданница?
Что бы там доктор себе ни думал, как бы ни убеждал меня, что это все фантазии воспаленного женского воображения, я пока еще в своем уме.
Две недели назад кто-то пытался меня убить, и ему почти это удалось.
Глава 2
Я ведь сначала вообще ничего не понимала.
И ко всему относилась, словно ко сну или водевилю.
Весь тот день голова болела, в сон клонило, но нужно было доделать проклятый отчет. Я собиралась принять таблетку, но оторваться, когда кажется, что до конца каторги осталось чуть-чуть, не могла.
Раздражающе пульсировала бровь, я захотела растереть ее, но вдруг левая рука стала невесомой и отказалась слушаться. Она неподвижно лежала на столе рядом с клавиатурой. Я уставилась на нее, как на врага: затекла, что ли? И внезапно мир перекосило, левая стена отодвинулась в сторону, в ушах зашумело. Я неудержимо покатилась в сон.
Это теперь я догадываюсь, что доработалась до инсульта. А тогда я думала, что просто засыпаю.
И проснулась я так же резко, как и отключилась. Будто встряхнулась.
Непривычный уличный гул ударил по ушам, острые запахи — в нос, и я даже не сразу сообразила, что происходит, оглушенная пронзительным удалецким свистом:
— … держи воришку!
Я завертела головой, и в этот миг мимо юрко проскочил мальчонка в тулупчике нараспашку, а следом меня отпихнул огромной лапищей здоровенный детина, пронесшийся за пацаном вслед.
— С дороги, барышня!
От толчка я покачнулась и переступила ногами на обледеневшем неровном снегу, поняла только, что мне нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть, когда пойду. Куда-то я ведь шла? Куда же?
Оглянулась по сторонам: узкая улица, упирающаяся в широкую дорогу. Снега навалено так, что и тротуара не видно. В два подскока перепрыгнула к дому, чтобы идти, придерживаясь за стену, да каблук поехал по скользкому, и я со всего маху въехала лбом прямо в резной наличник, аж искры из глаз брызнули. Рядом грохнулась ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши. А потом я почувствовала, как голова взорвалась адской болью, хлынувшей от затылка прямо в глазницы. Сочный хруст снега, приминаемого кем-то торопливо удирающим от меня, был последним, что я слышала. Свет померк. Звуки исчезли. Ноги подогнулись, и я мягко осела на землю.
Чуть приоткрыв слезящиеся глаза, я увидела мыски начищенных сапог, но поднять взгляд не получалось. Чудилось, что со мной кто-то говорит, но разобрать грозную речь на слова не выходило, хотя я очень старалась. И эти усилия окончательно меня подкосили.
Как дело было дальше, не знаю.
В себя я пришла уже в доме Гавриловой под пристальным взором Григория Ивановича, поставившего мне диагноз «женская глупость». Ссадина на лбу и описание большой сосульки, найденной рядом со мной, уверили его в том, что безголовая девица сама виновата в несчастном случае.
А я в тот момент не помнила ничего. Ни кто я такая, ни что это за дом.
Мало-помалу память возвращалась смазанными картинами. Вперемешку приходили воспоминания, мои и девицы Басаргиной, усиливая и без того беспощадную головную боль. Однако это состояние оправдывало некоторые мои странности в глазах окружающих. Иначе бы тетка постаралась сплавить меня в лечебницу для душевнобольных.
— Вам, голубушка, еще повезло, — сердился доктор. — Да что вы на лоб-то все смотрите? Не будет шрама. В голове один ветер. Вы ж могли навсегда без ума остаться или погибнуть!
А я не шрам разглядывала, я свое лицо пыталась узнать.
И я, и не я. Лицо мое, да не мое. Молодая женщина, похожая на меня в юности и весьма сильно. Разве что овал чуть уже, нос чуть прямее… Ямочки вот еще на щеках, у меня таких не было. Ах, как они раздражали Ариадну Пантелеевну, эти ямочки. Они придавали выражению моего лица не такой уныло-изможденный вид, и тетка всеми силами пыталась это исправить. Все ей чудилось, что Ирина над ней насмехается.
За прошедшие три недели я привыкла к нынешнему облику, чего нельзя было сказать про одежду. Какая же это мука! Не носить. Надевать!
Все было непривычно, диковинно.
Я послушно исполняла навязанную роль, вживаясь в образ. Лишь порошочки докторские пить не стала, но не напоказ, а высыпала их тайком. А в остальном не вызывала ни у кого подозрений. Даже посмеивалась про себя, как удачно я справляюсь, что на чистую воду меня до сих пор не вывели.
И только теперь я осознала, что это не сон. Я уже не проснусь.
Все взаправду. По-настоящему.
К приходу батюшки с помощью Акулины я переоделась и причесалась, как должно. Внешняя моя отрешенность домочадцами была принята за проявление горя, а внутри у меня натянулась и звенела струна. Я беспрестанно теребила массивную брошь, украшавшую кружевной воротник, отчего она постоянно расстегивалась. Английская застежка была слаба и не выдерживала такой натиск. Тягостное предчувствие надвигающихся проблем вгрызалось в мозг.
В мыслях я лихорадочно перебирала свои безрадостные перспективы. Как сложить слово «вечность» из четырех букв? Как соединить, что было дозволено девице из приличной семьи, что я сама не постыжусь делать и что умела Ирина Константиновна Басаргина.
Замуж бесприданницу никто не возьмет, да и я бы пошла на такой шаг только от отчаяния. Так что остается искать работу, жилье и деньги на первое время. Надеяться, что Петр Генрихович, единственный и поздний ребенок Ариадны Пантелеевны, проявит ко мне участие, не приходилось.
Были мы совсем незнакомы. Сам