Государственный Алхимик - Анна Кондакова

Хотя вряд ли в этом мире нашёлся бы хоть один человек, мечтающий о процедуре Избавления. Ну где вы видели мага, который хочет, чтобы его лишили магии, и даже специально провоцирует для этого события?

Хм-м…

А я есть.

Приятно познакомиться.

* * *

— Илья, отец тебя убьёт! Или ещё хуже — отправит на процедуру Избавления, а потом в монастырь! Разве ты хочешь в монастырь?

Это первое, что спросил у меня старший брат Оскар, когда я уселся в салон нашего семейного маго-парового экипажа. Громоздкий, как вагон поезда, и неприлично дорогой, он покатил по главному проспекту Архангельска.

Слова брата меня нисколько не напугали.

Во-первых, при слове «монастырь» я испытывал приятное чувство уюта.

А, во-вторых, весть о моём отчислении уже достигла родственников. Значит, всё прошло отлично. Чем быстрее узнают, тем раньше меня отправят на процедуру Избавления.

Именно этого я и добивался вот уже полгода — с того момента, как отец засунул меня в самую престижную академию страны, где обучали мирных магов.

Он же не знал, что я далёк от мирной магии, как ртуть от железа, и что моя цель — это ратная магия и Корпус Героев. Пусть даже в роли анонимного солдата, потому что другой роли мне там не светит.

— Но если задуматься, то хорошо, что тебя отчислили, — добавил Оскар. — В академии наконец-то поняли, что такой, как ты, не может быть настоящим алхимиком. Это же издевательство над нормальными магами и всей Ранговой Системой Просветления по шкале академика Маевского!

Я не среагировал на его желчь, хотя в подобные моменты ехидный и тонкий голос брата невыносимо резал слух.

Он часто говорил фразу «Такой, как ты», потому что боялся сказать мне прямо в глаза: «Выродок», «Недоалхимик» или «Ртутный бездарь».

Ничего умнее этот кретин всё равно придумать бы не смог.

Он всегда был туповат, сколько его помню. Между нами было два года разницы, но умнее меня он точно никогда не выглядел, зато любил уколоть побольнее.

А ведь Оскар даже понятия не имел, кто я на самом деле.

Никто не знал о моём настоящем происхождении и о том, как я попал в новый для себя мир.

Это случилось восемь лет назад, когда я был ещё мелким пацаном. Мне было всего десять, и в своём родном мире я тоже был магом, только совсем другим. Настолько другим, что лучше бы удавился, чем притронулся к алхимии! Эта поганая магия и её адепты всегда были моими врагами.

— Чего молчишь, Илья? — ехидный голос Оскара опять резанул слух. — Мне порой кажется, что ты специально добиваешься того, чтобы тебя лишили магии. Возможно, вместо мозгов у тебя ртутный коктейль.

Он усмехнулся.

Я покосился на его холёную физиономию, на его зализанные гелем светлые волосы и золотой гербовый значок на груди. Невыносимо захотелось сломать Оскару нос, как пару лет назад уже случалось, но я лишь смерил брата безразличным взглядом и отвернулся в окно.

Этот урод мог язвить сколько влезет — у меня была своя цель, а глупая драка могла всё испортить.

Я и так слишком долго ждал.

И слишком много вытерпел.

Тогда, восемь лет назад, я очнулся в теле своего одногодка — другого десятилетнего мальчика, тоже мага. Этого ребёнка звали Илья Ломоносов и в тот момент он умирал от лихорадки на кровати в госпитале, в окружении своей княжеской семьи.

Тогда казалось, что все его родственники только и ждали, когда он наконец подохнет и унесёт с собой в могилу бремя родового позора.

Но нет.

Благодаря мне тело Ильи выжило, а в нём поселилось моё сознание и часть моих магических сил.

И вот прошло восемь лет с того дня, а мне до сих пор кажется, что вся семья только и ждёт, когда Илья Ломоносов куда-нибудь денется.

Особенно этого хотел Оскар.

Он, как и все вокруг, отлично знал, что его младший брат владеет только самым паршивым из всех искусств алхимика, чем позорит свой легендарный род.

На процедуре Пробуждения магии у Ильи Ломоносова проявилась не сила золота, как у остальных в семье Ломоносовых, а сила… ртути.

Ртути, мать её!

Это было сродни издевательству, ведь ртуть не помогала создавать чистые вещества и высшие сплавы, а уж тем более алхимических гомункулов.

Это был приговор.

И ведь я попал не абы в кого, а в потомка единственного в истории страны Государственного Алхимика — Михаила Ломоносова, мага из первой касты «Золото и Солнце».

Да, он больше века как умер, но это не мешало потомкам пользоваться его именем и заслугами.

Мне же было плевать, что я ртутный алхимик, а не золотой.

Я люто ненавидел алхимию и с момента попадания тайно занимался восстановлением собственной магии, упорно и кропотливо. Правда, без особых результатов.

И чем больше я старался, тем чаще приходил к выводу, что мне мешает магия Ильи Ломоносова — та самая алхимия. Она блокировала мою личную силу, и я уже догадывался почему.

В своем прошлом мире я учился только одному — уничтожать алхимиков и их магию, а сейчас сам стал алхимиком. По иронии судьбы во мне слились две противоположные силы: алхимия и то, что её убивает.

В итоге я решил, что одна из магий должна пойти под нож — то есть под процедуру Избавления. Естественно, что это была ненавистная мне алхимия. Правда, процедуру Избавления можно было пройти только после наступления совершеннолетия.

А терпения и упорства мне было не занимать.

Эта цель заставляла меня вставать по утрам, улыбаться родственникам, которые меня ненавидят, продолжать тайно восстанавливать хотя бы крохи собственной магии, как-то жить, общаться, заводить друзей, принимать дворянские правила и в итоге даже ходить в академию.

Вот и сейчас, сидя с братом в семейном экипаже, я помнил о своей цели, поэтому пропустил его желчь мимо ушей и заметил с театральным трагизмом:

— Монастырь — это, конечно, жестокое наказание. Не знаю, как переживу. Наверное, попрошу пару симпатичных монашек составить мне компанию.

Оскар скрипнул зубами и собрался опять съязвить, но, напоровшись на мой тяжёлый взгляд, передумал.

Лишь через десять минут нервного молчания он всё же осмелился глянуть на меня и тихо сообщил:

— Отец в гневе. Срочно хочет тебя видеть. Говорит, что наконец принял решение насчёт тебя. Не знаю, что он решил, но мне почему-то кажется, что через пару часов магии у тебя уже не будет.

Он многозначительно улыбнулся и не