Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Из ближнего чума вышла женщина в длинном, расшитом бисером одеянии, с ведром в руке, остановилась, увидела на яру чужого человека и замерла. Собаки, почуяв незнакомца, с лаем бросились вверх по склону.
Вадим стоял и смотрел, как они бегут к нему, и почему-то даже не пытался защититься.
Глава 4. Фактория
Собаки окружили его плотным кольцом, лохматые, остромордые, с закрученными в бублик хвостами, — лайки, настоящие эвенкийские лайки, каких сейчас, говорят, почти не осталось. Лаяли они остервенело, взахлёб, припадая на передние лапы, но не кусали, только скалились и рычали, не подпуская ни на шаг ни вперёд, ни назад.
Вадим стоял неподвижно, опустив руки. Сил бояться не осталось, да и злости тоже, и вообще ничего не осталось, кроме тупой, свинцовой усталости.
Снизу, от чумов, донёсся резкий окрик на незнакомом языке — гортанный, отрывистый, с какими-то цокающими звуками. Собаки разом смолкли, поджали хвосты и отбежали в сторону, продолжая, впрочем, недоверчиво коситься на чужака.
По склону поднимался человек.
Эвенк, молодой, лет тридцати, невысокий, жилистый, с широким скуластым лицом, тёмным от солнца и ветра. Чёрные волосы, стянутые на затылке кожаным ремешком. Одет он был в распашной кафтан из мягкой, выделанной до бархатистости оленьей кожи, ровдуги, расшитый по подолу и обшлагам цветным бисером и полосками крашеного меха. Под кафтаном виднелся нагрудник, тоже кожаный, тоже весь в бисерных узорах — красных, синих, белых, складывавшихся в ромбы и зигзаги. Ноги обтягивали кожаные ноговицы, на ступнях — мягкие, без каблука, сапожки. На поясе висел нож в деревянных ножнах, обмотанных берестой, огниво и маленький кожаный мешочек, а за спиной, на ремне, — ружьё. Старое, однозарядное, с длинным стволом и потёртым прикладом.
"Бердана", машинально определил Шаповалов тип оружия. Сильно устаревшая винтовка Бердана, имевшая широкое применение в конце 19 века. Такие он видел только в музее и в кино.
Эвенк остановился шагах в пяти, внимательно, без всякой спешки оглядел незнакомца с ног до головы — грязные ботинки, изорванные брюки, энцефалитку с капюшоном, футболку, намотанную на голову, — и лицо его не выразило ровным счётом ничего, ни удивления, ни страха, ни любопытства. Так смотрят на погоду.
— Здравствуйте, — сказал Вадим. Голос сорвался в сиплый шёпот, пришлось откашляться. — Здравствуйте. Скажите... где тут у вас главный? Режиссёр. Или кто у вас тут руководит?
Эвенк молчал.
— Съёмки, — пояснил Шаповалов, чувствуя, как в голос прокрадывается что-то жалкое, умоляющее. — Вы же кино снимаете, да? Историческое? Мне бы позвонить. Телефон есть у кого-нибудь? Спутниковый? Я геодезист, из экспедиции, отбился от своих... Понимаете?
Эвенк чуть склонил голову набок, как птица, разглядывающая незнакомого жука.
— Лючи? — спросил он наконец.
— Что?
— Лючи, — повторил эвенк и ткнул пальцем Вадиму в грудь. — Русский, ты?
— Русский, — растерянно подтвердил Шаповалов. — Русский, конечно.
— Откуда пришёл?
Вадим махнул рукой назад, туда, откуда пришёл, — на север, на Чамбу, на далёкие невидимые горы.
Лицо эвенка изменилось. Едва заметно, на долю мгновения, но изменилось — что-то мелькнуло в узких внимательных глазах, какая-то тень, похожая то ли на тревогу, то ли на суеверный страх.
— Оттуда? — переспросил он и сказал что-то на своём языке, коротко, словно выругался или помолился.
— Оттуда. С Хушмы. С горы... — Шаповалов запнулся. — Там был лагерь. Кордон заповедника. Знаете?
Эвенк не знал. Это было видно по лицу.
— Худо тебе, — сказал он вдруг, и в голосе впервые прозвучало что-то живое, человеческое. — Совсем худо. Ходи. Чай пить будем.
И, не дожидаясь ответа, повернулся пошёл вниз по склону, к чумам.
Вадим поплёлся следом.
Звали эвенка Гаврилой. Гаврила Почогир, из рода Почогир, как он сам объяснил, когда они спустились к стойбищу.
Фамилия ударила Шаповалова, как пощёчина. Почогир. Иннокентий Почогир, старик с трубкой на причале, рассказавший про прадеда, про второе солнце и человека, вышедшего из огня. Тот самый Почогир, лодку которого так и не понадобилось брать.
Это ничего не значит, сказал себе Вадим. Фамилия распространённая. У эвенков вообще мало фамилий, в каждом посёлке половина — Почогиры, половина — Удыгиры. Просто совпадение.
Он уже начинал терять счёт этим совпадениям.
Вблизи стойбище оказалось большим, шумным и пахучим. Пахло дымом — дымили не только костры, но и особые дымокуры, кучи тлеющего мха и гнилушек, вокруг которых, спасаясь от гнуса, лежали и стояли олени, неподвижные, с полузакрытыми глазами, похожие на изваяния. Пахло оленьим навозом, кислой кожей, рыбой — на длинных жердях, перекинутых между вбитыми в землю кольями, вялились распластанные рыбины, и над ними роились мухи. Пахло чем-то жареным, жирным, мясным.
Чумы стояли полукругом, лицом к реке. Конусы из длинных жердей, покрытые сшитыми полотнищами бересты, тёмными от копоти, кое-где — оленьими шкурами. Над верхушками, где жерди сходились пучком, курился дым. У входов, прикрытых откинутыми пологами, сидели женщины — шили что-то, скребли шкуры, перебирали бисер в берестяных коробочках. Дети, чумазые, голоногие, бегали между чумами вперемешку с собаками и при виде чужака замирали, как вспугнутые зверьки, и смотрели на него во все глаза.
Всё было настоящим.
Вадим понял это не сразу, а постепенно, как понимают, что вода в реке холодная: