Преддверие II - Елена Федина
– Ну и чёрт с ним, – улыбнулась я через силу, – не расстраивайся, Лесли. Ты не представляешь, как я тебе благодарна!
– За что? Я же ничего не смог сделать?
– И не надо. Зато мне всё теперь ясно.
– Что тебе ясно?
– Ты отдыхай и ни о чём не беспокойся, ладно? Теперь моя очередь.
– Что ты задумала? – спросил он с тревогой, но я только улыбалась.
– Пойдём, я покажу тебе твоих птиц. Клео приболела немного, а Чиппи стал совсем серый. А так всё в порядке.
Птицы его не обрадовали. Только грустную Клео он вынул из клетки и погладил сникшие перья.
– Я не узнаю тебя, Лесли, – сказала я.
Он обернулся:
– Я тебя тоже.
* * *
Мокрый снег летел в огромные окна королевской столовой, как будто кто-то злой и подлый швырял во дворец пригоршни снега. Они прилипали к стёклам и обречённо сползали вниз.
Отец выглядел больным и старым. Он отказался от супа и от бараньей ноги и уныло жевал овощное рагу. Справа от него сидел Анджильо со своей располневшей после родов супругой, слева – Якоб, кузина Флоранс и её младший братец Санто. По обе стороны от королевы утоляли свой волчий аппетит мои грозные братья Андрис и Паоло.
Королева неторопливо подносила ко рту золотую ложку. Я стояла у неё за спиной и даже не думала, что будет, если она обернётся и увидит меня. Этого просто не должно было случиться!
До сей поры мне везло. Охранники узнали меня и пропустили во дворец без разговоров, только один спросил, почему меня так долго не было видно. Я ответила, что болела. На кухне тоже никто особо не удивился. Я была слишком незаметна.
Наконец она доела суп. Я быстро забрала у неё грязную тарелку и поставила перед ней другую, с творожной запеканкой, политой земляничным вареньем. Эта тарелка должна была попасть только к королеве. В земляничное варенье я бросила несколько засушенных ягод чернолистки.
Она спокойно отковырнула вилкой кусок и положила себе в рот. В это время, словно нарочно, башенные часы пробили полдень. Сердце упало вместе с этим боем. Всё. Свершилось. Через полчаса её не станет. Не станет этого демона, вселившегося в моё тело, как, впрочем, и самого тела. Я никогда уже не буду Юлианой Тиманской! Я убью саму себя, но я всё-таки отомщу ей! Зло должно быть наказано! И да простит меня Бог!
К концу обеда королева почувствовала себя неважно. Она недовольно отодвинула вазочку с десертом и сказала, что идёт к себе. Я ещё успела бы скрыться, выйти через ворота и убежать на все четыре стороны, но я последовала за ней. Уходя, я оглянулась на своё семейство: они спокойно ели и обсуждали военные дела.
Я шла за ней по коридору след в след. Её уже шатало от слабости, шаги стали неуверенными и сбивчивыми. Наконец она не выдержала моего преследования и обернулась.
– Кто там тащится за мной, словно прикормленная шавка?!
– Не узнаёшь? – усмехнулась я.
Она узнала меня. Она взвыла от бешенства и, забыв про свою слабость, пошла на меня с растопыренными руками.
– Ах, это ты, тварь?! Ты ещё не сдохла?!
– На этот раз сдохнешь ты, – сказала я, отступая, – сдохнешь, как бешеная собака, и никто тебя не спасёт: ни Бог, ни чёрт, ни твой Висконти!
Королева покачнулась и прислушалась к себе; жить ей оставалось считаные минуты.
– Ах ты, тварь, – сказала она зловещим шёпотом. – Ты отравила меня!
– Да. И я хочу видеть, как ты загнёшься тут, у моих ног.
– И твоё тело вместе со мной!
– Пусть так.
– Ты навсегда останешься уродиной! Навсегда! Лягушка! Грязная, мокрая лягушка!
– Пусть.
– Тебя всё равно казнят. Тебе это так не сойдёт, проклятая жаба, тебя спалят на медленном огне, как общипанную перепёлку, тебя разрубят на куски твои же собственные братья!
– Пусть, – ещё раз повторила я, – но ты этого не увидишь, а я увижу, как поганая душа твоя отлетает от моего тела. Молись! Когда пробьёт полпервого, тебя не станет.
Я никогда не думала, что так жестока и кровожадна! Я наслаждалась её конвульсиями, я чуть ли не пинала её ногами! На её крики уже сбегались прислуга и дворцовый караул, но меня это не волновало. В кармане моего передника лежало ещё несколько ягод. Дожидаться пыток и костра я не собиралась.
Меня крепко держали под локти. На полу передо мной лежало моё прекрасное тело в лиловом платье, а я, как отлетевшая душа, сурово и безразлично смотрела на него сверху вниз. Якоб опустился на колени и прикладывал ухо к моей груди: не бьётся ли сердце. Оно не билось.
– Это она! – он указал на меня пальцем. – Это точно она! – и застонал.
Бедный Якоб! Я даже не отпиралась. Мне не хотелось, чтобы вместо меня казнили кого-то другого, ведь виновного всё равно бы нашли. Я знала, на что шла. Страшнее всего было видеть горе отца, который по-старчески разрыдался над моим телом, а потом вцепился мне в воротник костлявыми руками.
– Ты за это ответишь, ведьма проклятая!
– Отвечу, ваше сиятельство, – прошептала я.
– В подвал её! За решётку!
По дороге на меня бросился с кулаками мой маленький кузен Санто:
– Убийца! Убийца! Ненавижу! Ты убила Юлиану!
Никто не посмел его оттолкнуть, и он успел вырвать мне клок волос, пока меня не довели до железной двери. За дверью я упала на гнилую солому и тупо уставилась в тёмный потолок.
«Тебя что, из золота отлили? Золотая богиня с медным волосами!», «Ты идёшь?», «Кем надо быть, чтобы отказаться?», «Хочешь, я буду любить тебя до утра, как самую прекрасную принцессу?»…
А ведь ты узнал меня, Зарих! Никто не узнал, даже отец, а ты узнал! Нет, всё было не совсем так. Ты просто что-то почувствовал и сам не мог понять, почему тебе так хорошо с этой некрасивой, бедной прачкой. Почему тебе так хочется обнять её, прижать к сердцу и укрыть от всех напастей. Интересно, кого же ты любишь сейчас? Юлиану или Жанет? Или никого, а только свою ненаглядную Лесовию, ради которой готов на всё? Ну что ж, Лесовия-то, слава богу, никуда не денется, ты её отвоюешь, а Юлиану уже не вернёшь. Теперь уж точно не вернёшь.
* * *
Похороны были пышными, но я этого не видела. Я ждала своего часа в подвале за