Сергей Смирнов - Сидящие у рва

Аххаг подошел к Домелле. Откинул капюшон. Лицо его было серьезным, и скорее печальным, чем безумным.

— Выпей! — приказал он и поднес к ее лицу каменную чашу с коричневым зельем. — Не бойся, это не яд.

Домелла взглянула на него с вызовом:

— Это не я, а ты боишься, великий царь. И боишься ты одного — жить, потому, что в конце жизни любого из нас ожидает гибель.

Аххаг молча ждал продолжения.

— Ты трус, повелитель вселенной! Тебя страшит доля смертного, и ты решил предать всех, бросить армию, страну и народ, изменить делу, которому служил твой отец. Значит, ты предал и отца!.. — Домелла перевела дух, ожидая вспышки гнева, но Аххаг был по-прежнему невозмутимо серьезен. — И вся эта религия, построенная на лжи, — лишь удобная ширма, за которой ты спрятал свой единственный страх, — свое ничтожество.

Бессмертие? Тебе обеспечили его твои собственные солдаты, когда завоевали для тебя весь мир. А теперь — теперь ты обретешь не бессмертие, а забвение!..

Аххаг не проронил ни слова. Его лицо стало отдаляться — напиток подействовал, и Домелла внезапно поняла, что ее засасывает, кружа, мокрая красная бездна.

— Забвение… Тысячелетний покой… Что может быть прекраснее? — донесся до нее приглушенный голос, но это не был голос Аххага. Потому что голос Аххага заговорил после — не заговорил — выкрикнул гневные, грязные слова, наименее оскорбительными из которых были «шлюха» и «подстилка грязного раба».

— Прекраснее забвения — мужество. Мужество, с которым вступаешь в каждый день своей жизни, встречая его, как последний. Ибо придет и последний… Раб — это ты, Аххаг. Ты раб собственной трусости…

Этот шепот, долетевший откуда-то сбоку, сквозь красную пелену, был последним, что услышала Домелла. Потом свет померк и раздался чудовищный вопль — вопль боли и страдания, вопль чудовищного голода и чудовищного вожделения — голос самого Хааха.

Лухар был молодым воином, нынешняя кампания была первой в его жизни. Но, тщеславный и честолюбивый, он не упускал ни единой возможности, чтобы проявить себя. Он начал войну в Арли рядовым пехотинцем. Отличившись в нескольких стычках, получил звание десятника. Во время войны на островах временно заместил убитого в бою сотника — и остался им. Затем его карьера замедлилась. Лишь в Киатте он получил звание тысячника, а кроме того, понял, что солдатский труд в пехоте опасен и сулит мало славы.

Он попросился в команду понтонеров и вскоре стал начальником одного из отрядов, самостоятельно наводя мосты, организуя переправы во время стремительного броска Аххага через Тао.

Наконец, звание полутысячника и не слишком опасная работа его отчасти удовлетворили…До вечера его довольно большой отряд месил грязь вдоль берега широко разлившейся Индиары. Прибрежные селения были затоплены, жители ушли, бросив имущество и лодки. Лухар подбирал лодки, рассаживал в них людей, и эта флотилия, то и дело застревая в затопленных зарослях, выгребая против течения, с трудом волочилась вслед за пехотой.

Вечером Лухар приказал разжечь костры и вытянуть лодки на берег. По уверениям проводников, здесь было достаточно удобное место для переправы: река сужалась, поворачивая к востоку, противоположный берег был высоким и сухим, а кроме того, там располагались рыбацкие деревни, где можно было запастись провиантом и отдохнуть.

Ночь надвинулась вместе с туманом. Звуки гасли, костры едва мерцали сквозь холодную мглу.

Лухар поужинал вместе с солдатами, проверил охранение, и лег, завернувшись в плащ, в обозной повозке.

Среди ночи его разбудил десятник из охранения.

— На реке огни, господин! — прошептал он.

Лухар вывернул голову из-под отсыревшего плаща. Черная вода беззвучно и медленно шевелила огоньки, цепочкой растянувшиеся от противоположного, невидимого берега. Казалось, по воде плывут маленькие бумажные фонарики, которые пускают в реках таосцы в дни поминовения предков.

Лухар сполз с повозки. На берегу, присев на корточки, сидели стражники и шепотом переговаривались.

— Мы погасили костер. Ничего не видно… Огни над самой водой, — прошептал десятник.

— Разбуди сотников. Тмарра ко мне.

— Тмарр не спит, господин. Он поднимает своих лучников…

Лухар кивнул. Обернулся, махнул рукой ординарцу и пошел к ближайшей лодке. Шестеро гигантов — личных телохранителей — столкнули лодку в воду, сели за весла. Двое взяли шесты. Лодка двинулась вдоль полузатопленных деревьев. Лухар поднялся во весь рост, вглядываясь в далекие огни. Они двигались, покачиваясь на медлительных волнах. Двигались наперерез течению.

— К берегу! — быстро скомандовал Лухар и пригнулся. Над лодкой тонко пропела стрела.

Пока лучники, заняв оборону вдоль берега, обстреливали никак не желавшие тонуть огоньки, пока лагерь просыпался и люди бестолково суетились, не понимая, чего от них добиваются командиры, которые, впрочем, и сами плохо это понимали, люди в черных плащах перерезали стражу, охранявшую лагерь с тыла. Но кто-то из стражников успел поднять тревогу.

Тяжелая кавалерия намутцев ворвалась в лагерь. Кое-где командиры успели организовать оборону, опрокинув повозки с мостовым снаряжением; остальные в панике заметались меж двух огней — с берега и с реки.

Лухар с кучкой воинов бросился на прорыв вдоль воды к северу — и едва избежал смерти, почти наткнувшись на шедших в атаку пеших врагов. Развернувшись, он повторил попытку, бросившись к югу — но и там уже шел бой.

Оставалось последнее.

— Передать всем: пробиваться к лодкам, бросать возы, плыть на восточный берег!

Во тьме трудно было понять, что творилось в воде: целая флотилия невидимых плотов, приближавшаяся к берегу, беспрерывно обстреливала из луков и пращей метавшихся по берегу людей; лодки, переполненные солдатами, тяжело кренясь, пытались уйти из-под обстрела и застревали в зарослях.

С треском столкнулись две лодки; люди стали падать за борт; лодка опрокинулась. Неслышно подкравшийся враг на плоту запалил факел и неспешно расстрелял команду уцелевшей лодки.

Потом в ход пошли весла и багры: ими топили тех, кто еще барахтался на поверхности.

На берегу загорелись повозки. В кровавых отсветах продолжались последние схватки: нападавшие добивали оборонявшихся.

Дико ржали кони, которых сотник-кавалерист загнал в воду и пытался уплыть, держась за гривы. Метко пущенный камень разбил ему голову.

Битва закончилась скоротечно; но долго еще на берегу то тут, то там вспыхивали ожесточенные схватки. Потом победители, запалив множество факелов, прочесали прибрежные заросли, добивая раненых.