Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Держал ты рогатину правильно, а вот дышал скверно, — сказал Саша тихо, с редкой для него усталой братской теплотой. — Набрал полную грудь и запер дыхание на замок. На зажатом воздухе второго вдоха не выстоишь, руки вмиг каменеют — держи вес и дыши ровно.
— Усвоил, в следующий раз проверю, — улыбнулся я, грея ноющие ладони над жаром.
— Для первой ночи у переката — годно, Миша, совсем годно, — добавил Саша, привычно перебирая пальцем медные пряжки на ремнях слева направо. — Скажи лучше, чем ты голову занимал полночи у ведра? Стоял и почти не шевелился.
— Считал всё подряд: собак, вёрсты, угли в яме, дни до срока, — ответил я, подбрасывая сухую ветку. — У меня счёт всегда вместо страха работает.
— У ночной воды каждый что-нибудь вместо страха держит, — усмехнулся Саша, глядя на тлеющий ольшаник. — Кондрат смолу жуёт, Влас черенок скоблил, пока Прошку не зацепило, я восемь пряжек слева направо проверяю. А отец наш в дозоре всегда пел про себя — без единого звука, одними губами шевелил. Я раз мальчишкой спросил, что он поёт, а отец говорит: «Строевое, Александр, другого смолоду не выучил». Кондрат Ильич, а ведь батюшка с тобой в ночь выходил?
Старшой бесшумно выступил из предутреннего тумана на край углей:
— Из князей в ночь со мной один и ходил. Давно. — И ушёл проверять коновязь, сочтя разговор оконченным.
Мы с братом переглянулись в тишине; длиннее у воды не спрашивают. Остаток ночи прошёл спокойно: Старшой дремал у моего сапога, а ровное Сашино сердце в двадцати шагах держало мою карту надёжнее перил. Две недели назад я не продержал бы удар и мига, а сегодня выстоял полный вдох — ровно столько, сколько требовалось брату для замаха.
Возвращались по утреннему солнцу. Проводив нас до луга, Кондрат глянул прямо между ушей вороного и обронил сводку:
— Вторая за три ночи вышла, князь. За двадцать лет такой части сроду не бывало. Передай княгине Елене Дмитриевне: пусть дом с вечера запирают не по-летнему.
Мать встретила нас в сенях. Не дожидаясь расспросов, я раскрыл перед ней ладони со вздувшейся багровой полосой от древка; Елена Дмитриевна молча сосчитала пульс у меня на запястье, оглядела обоих сыновей и чуть заметно выдохнула:
— Пульс ровный, плечи целы, а ладони после умывания смажешь берёзовой мазью из крайнего горшочка. На плите горячая каша укутана — обоим спать только после каши, а не вместо неё.
По строгим меркам нашей матери это был торжественный приём с музыкой.
На кухне у своего подоконника меня уже ждала Вера Дмитриевна Северская — при обеих застёгнутых манжетах и с раскрытой папкой.
— Ночной прорыв у Чёрного Брода, Ладомирский, — сказала Вера, берясь за перо. — Час выхода, число тварей и пострадавшие.
— За два часа до света вышла одна ниже переката, пострадавших ни в доме, ни в смене нет, — ответил я, накладывая себе кашу.
— Записываю: прорыв закрыт силами дома, рогатинами и саблей наследника, — проговорила Вера под ровный скрип пера. — Своевременное предупреждение у воды было?
В прошлый раз этот пункт оставил у меня под рёбрами занозу на двое суток, и я посмотрел прямо на её аккуратный пробор.
— Предупреждение было, Северская, — сказал я отчётливо. — За пять вдохов до того, как поднялись собаки, вся смена уже стояла полукругом у воды.
Перо остановилось. Вера подняла серые глаза — ровно на два удара своего сердца, я слышал оба, — и молча дописала строку до точки; что именно она внесла тогда поверх формы, я узнал много позже.
— Спокойной ночи, Ладомирский, — произнесла Вера от двери, застёгивая папку. — По часам уже утро, но после ночной смены у воды вам положена ночь.
— Спасибо, Вера Дмитриевна, в ваших устах это прозвучало почти как человеческая забота, — улыбнулся я над миской.
— Забота уложением не предусмотрена, это простое наблюдение, — отрезала Вера через плечо. — У вас пальцы на деревянной ложке дрожат от древка, это видно через всю кухню.
Пальцы и правда подрагивали от ночной отдачи. Доев материнскую кашу, я поднялся наверх и постоял у двери детской: быстрое воробьиное сердце за досками билось во сне глубоко и ровно, значит, досчиталась птица до своих шести кругов.
Перед самым сном я внёс поправку во внутреннюю опись: строку «голос, который не крикнул» твёрдо вычеркнул, но стирать набело не стал — пусть видно, что была. Двадцать дней оставалось у нас впереди, и впервые с начала отсчёта моё число сошлось с соседским; я уснул раньше, чем успел решить, добрый это знак или скверный.
Глава 14. Печник
Малая чугунная плита окончательно предала меня за ужином двенадцатого дня: ячменная каша в горшке с левого бока взялась чёрной горькой коркой, а с правого осталась вязкой и полусырой, хотя мешал я её по часам и ставил ровно посередине настила. Сам двенадцатый день я проспал почти до полудня — после ночной смены у Чёрного Брода восемнадцатилетнее тело забрало свой отдых без спроса, а намазанные материнской берёзовой мазью ладони к вечеру уже стянулись плотной кожей. Настроение держалось самое бодрое, пока перед подачей ужина я не открыл чугунную дверцу топки и не высказал кривобокой плите всё, что