Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Отставить панику, Софья Романовна, давай по порядку и без глупостей про корпуса, — твёрдо сказал я, гладя её макушку. — Не спать по ночам у тебя не выйдет, я на прошлой неделе пробовал — на третьи сутки солишь кашу дважды. И кто тебе сказал, будто в этом доме кто-то спит один? У меня ночной слух такой вредный, что ты третью ступеньку перешагиваешь, а я за двумя дверями слышу, когда ты ворочаешься, да ещё шесть твоих заветных камешков в узелке караул несут!
— Камешки простые, из гречки, они от большого огня не закроют, я не маленькая… — всхлипнула Софья мне в рубаху, но пальцы на подоле разжала.
— Одной в пустом доме страшно, птица, тут старик не соврал, — уже без шуток ответил я, глядя ей в мокрые глаза. — Только у нас за спиной мама, Саша и двадцать дней, чтобы поднять большую печь. Никто тебя никуда не отдаст, а приснится дурь — буди меня среди ночи, пойдём на кухню сухари с мёдом грызть. Кстати, знаешь, какую обиду они сегодня в столовой учинили?
Софья вытерла мокрую щёку кулаком. Глаза под мокрыми ресницами подозрительно прищурились:
— Какую ещё обиду?
— Они всю мою кашу и четыре луковицы в бумагу вписали до шелухи, а утреннего копчёного судака внести отказались! — пожаловался я с самым серьёзным видом. — Сказали, отчётный период закрылся до полудня, так что лучший на всю деревню съедобный костёр остался без казённой записи!
Софья секунду смотрела на меня во все глаза. Потом вдруг громко шмыгнула носом и фыркнула коротким, совсем живым смешком:
— Как это не записали судака, когда у Веры даже мои камешки из крупы посчитаны?! Пусть немедленно в следующую бумагу запишут, он вкуснее всех каш!
— Вот за ужином сама проследишь, а сейчас марш к рукомойнику умываться холодной водой, пока матушка не прописала обоим горькую хину, — скомандовал я, поднимая её с пола.
Ужинали поздно и коротко. Утреннего судака мать велела подать на стол всем — а отдельную миску снесли в людскую к Прошкиной лавке, и никто уже не спрашивал, шутка это или врачебное назначение. Саша отодвинул тарелку последним; сидел, глядя в окно, и на лице его шла трудная работа, какой не бывало на дворе, где всё решал прямой замах.
— Это сегодня был не отчёт, Миша, — сказал он наконец. — Отчёт шёл приложением, а на деле вышел смотр: Вышатин приехал посмотреть нас вблизи перед бумагой, которую привезёт через пять дней.
— Знаю, брат, разведка по всем правилам, — согласился я.
— Бумага против бумаги… — Саша выговорил это с непривычной горечью. — У них казённое перо, долги и чернил больше. Что положим мы?
— У нас печь и двадцать суток в запасе, — ответил я. — Я пообещал при всех.
— В таком случае надлежит успеть, — по-уставному поднялся Саша. — Двор — завтра до света: падать ты стал лучше, но с земли встаёшь всё ещё скверно.
Это у него была шутка. Я засмеялся, и он коротко, удивлённо просиял — брат всегда радовался, когда его редким остротам смеялись.
Вера к ужину не вышла. Поднос с судаком я оставил на подоконнике и через час забрал пустым; пятое сердце за стеной весь вечер держало рабочий ритм и осело в сонный далеко за полночь. Что она писала после сданного отчёта, я не знал — помнил только, что папку она сегодня закрывала дважды, не глядя на меня.
Мать за вечер не сказала ни слова ни про соседа, ни про луковицы в протоколе, ни про моё обещание. Только в дверях, освещая свечой лестницу, обернулась:
— Миша, то, что ты сегодня сказал под запись…
— Да, мам?
— Скажи это завтра печи, — тихо произнесла она и шагнула на ступеньку. — Бумаге что, бумага стерпит.
Породу таких гостей, как Аркадий Вышатин, я знал по первой жизни до костей: такие покупали чужие компании с одышкой, поклонами и уважением к крупным ставкам, когда все выходы уже перекрыты за спиной хозяина. Через пять дней он привезёт своё «взаимовыгодное дело», и если к тому дню у меня останутся только строчка в папке да холодная стена в кухне, крыть будет нечем.
Печь молчала, потому что я не понимал, чем живёт наш безымянный дар, а позавчера у Брода я оглох от страха в нужную секунду, потому что приехал к воде гостем на полчаса до сумерек. Отсиживаться за чугунами больше было нельзя: завтра предстояло самому встать в ночную смену у чёрной воды и разобраться со своей картой, либо через двадцать дней встречать комиссию с пустыми руками.
Двадцать дней. Я запер кухню и пошёл наверх в темноте, переступив третью ступеньку, как переступала её Софья.
Глава 13. Ночная смена
— Сегодня в ночь я заступаю к Чёрному Броду вместе со сменой, — сказал я за завтраком, откладывая ложку на край миски.
Одиннадцатый день начался с того, что в малой столовой разом стих перестук посуды: у буфета замер с молочником в руках Аникей Прохорович, Софья перестала болтать ногами под скатертью, а