Погасший очаг - Алекс Эвейкин
На двор за конюшней я выбрался ватный до самых пяток. Восемнадцатилетнее тело бодро шагало по мокрой траве, спина не ныла, колени сгибались без хруста, а внутри всё ещё лежал вязкий материн пустырник, мягкий, как перина.
— Плечо левое подбери и пятки не своди! — скомандовал Саша, толкнул меня ладонью в ключицу, и я преспокойно уехал подошвами по сырой глине. — Ты чего с утра развинченный, как базарная телега без чеки? Вчера стоял по-людски, сегодня чистый студень.
— Дай человеку глаза продрать, не толкайся под руку, — проворчал я, отряхивая штаны от прели. — Всю неделю по три часа урывками дремал, а вчера матушка своим настоем уложила так, что первых петухов проспал.
— А, матушкин сбор из синей банки, — усмехнулся Саша, обходя меня с придирчивостью ремонтного офицера. — С её корешков у нас даже Кондрат поутру в косяк плечом входил. Становись заново, сонный, сейчас мы эту аптеку из тебя вытрясем!
Второй толчок я кое-как удержал на упрямстве, на третьем опять проехался по глине. Зато к середине урока сонная вата в мышцах уплотнилась, и последний десяток заходов я отстоял чисто.
— Вот теперь на человека похоже, — одобрил Саша, забирая с коновязи бешмет. — Слушай, Миша, а ты вчерашние щи с грибами почаще в довольствие ставь. Не знаю, чего ты там в чугуне натомил, только у меня вчера до сумерек сабля в руке пела!
— Имей совесть, не каждый же день суточные щи переводить, — ответил я, растирая предплечье и оставляя при себе всё то, о чём вчера умолчала мать. — Марфина кадка с квашеным крошевом в погребе не бездонная, а свежей капусты до осени не родится. Побережём закваску под твои выходы к воде, а нынче обойдёмся гречкой с луком.
Двое нанятых в деревне мужиков — Влас с семнадцатилетним сыном Прошкой — ушли на смену к Чёрному Броду ещё затемно; сквозь травяной сон я и ворот не расслышал. Провожать их выходила мать и каждому нашла ровное хозяйское слово, точно так же спокойно, как я с вечера ставлю опару: чем бы ни кончался вчерашний день, утренний порядок ломать не полагалось. К полудню от реки пришагал молодой рассыльный из артели, ещё не перенявший у старых охотников привычку цедить по два слова в час, и замялся у крыльца между мной и Сашей.
— Кондрат Ильич велел передать, что ночь прошла без крови, только часу в третьем у переката опять нехорошую тень видали, — произнёс парень, сбивая ладонью сухую ряску с голенища. — Долгая такая, низкая, вдоль самой седой травы прошла и в омут канула. Псы на цепях взбесились, насилу удержали, а двое деревенских заступили исправно: стоим теперь по трое, покуда тихо.
— «Покуда» — это Кондратово слово? — уточнил Саша, сразу меняясь в лице.
— Точно его, ваше сиятельство, я от себя ни полслова не прибавил.
— Ступай в людскую, пусть Аникей нальёт тебе горячего со вчерашнего котла и краюху в дорогу завернёт, — велел Саша, глядя на заляпанные речным илом сапоги. — А старшому передай: завтра до заката сами приедем на кромку с горячим котлом.
До самого предвечерья брат после этой сводки просидел на заднем крыльце с оселком, выглаживая и без того бритвенную саблю, а мать поднялась к себе и принялась в тишине перебирать склянки в аптечном шкафчике — корпия, хина, хирургический шёлк. Я этот стеклянный перезвон знал уже наизусть: матушка вела его всякий раз, когда не хотела вести в уме другой счёт. Чтобы не маяться головой впустую, я тоже ушёл в работу: к пяти часам малая плита выдала четыре румяных подовых каравая и блюдо тёплых ржаных лепёшек на луковом масле, а в пузатом чугуне под рушником упревала гречневая каша с грибами. Тишиной я наслаждался недолго: в половине шестого дверь распахнулась, и на кухню вторглась целая экспедиция — Софья с чернильницей-непроливайкой и ступавший за ней по пятам Аникей Прохорович.
— Помилуйте, ваше сиятельство, рассудите хоть вы своей братской властью, мыслимое ли это падение нравов! — возмутился Аникей, прижимая к груди стопку тетрадей и глядя на присыпанную мукой столешницу, как на пороховой погреб. — Княжна Софья Романовна отказались писать прописи в классной наверху и несут гусиные перья прямо к кухонному горну, где сквозняк и луковый чад!
— Ничего тут не чадит, тут тёплым хлебом пахнет, а наверху в классной муха за рамой гудит и скучища смертная! — возразила Софья, со стуком ставя чернильницу на чистый угол стола и забираясь с ногами на мучной ларь. — Миша, скажи Аникею Прохоровичу, чтоб он надо мной так страшно не вздыхал, я ни одной кляксы не посажу! Мне только заглавные буквы до прихода Веры дописать, а прописная «Щ» со своим хвостиком никак на линейку не лезет.
— Пусть пишет у тепла, Аникей Прохорович, не гоните ребёнка мёрзнуть ради каллиграфии, — заметил я, пододвигая сестре тёплую лепёшку на дощечке и утирая углом полотенца сиреневое пятнышко у неё с кончика носа. — Нос ты уже окрестила на лестнице, так что терять нашей столешнице нечего. А вы, Аникей Прохорович, лучше покажите по амбарной книге, сколько у нас гречневой сечки и сала до пятницы осталось.
Дворецкий издал долгий вздох человека, на чьих руках без покаяния преставилось дворянское воспитание, однако потёртую амбарную книгу в сафьяновом переплёте раскрыл. Ровно в эту минуту по бою столовых часов на пороге кухни появилась Вера Северская со своей неизменной папкой. Сперва всё шло по заведённому чину: