Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Через чёрное так через чёрное, Аникей Прохорович, сапоги у порога снимем, — пообещал я через плечо.
Шестой день катился мирно до самого полудня, а в полдень в ворота вошёл Кондрат Ильич, старшой охотницкой артели, что стоит постоянным дозором у Брода.
Про Чёрный Брод доставшаяся мне память отвечала спокойно, как о привычной работе. В четырёх верстах к востоку от дома, у старого речного переката, лежал Разлом на нашей земле — гиблое место, откуда по ночам лезут твари. Род Ладомирских держал эту дыру своими людьми и железом из поколения в поколение, за то нам и оставляли титул с уездом. Обычная сделка, у всех такая. В первой жизни я попросил бы показать договор с печатями, но здесь не просят: родился Ладомирским — значит, подписал заранее.
Самого Кондрата я прежде не видел: кряжистый, седой по вискам, свалянную шапку держал в руке, но спину перед крыльцом не гнул. Мать вышла к нему сама; Саша подошёл от конюшни, вытирая руки ветошью, а я остановился у нижних перил.
— Шевелится, ваше сиятельство, — сказал Кондрат княгине негромко. — Трава по кромке за ночь седеет. Собаки к воде не идут, воют. По зиме такого не было.
— Люди в сменах все целы, Кондрат Ильич? — спросила мать сразу, сходя на ступеньку ниже.
— Целы. Стоим по двое, как заведено.
— По двое теперь мало, ставь с нынешней ночи по трое на пост, — перебил Саша, сразу посуровев лицом. — Если трава пошла седеть полосой, к ночи у Брода всегда хуже делается, вдвоём берег не перекроешь.
Это он знал не из книг. Смены у Брода брат стоял с шестнадцати лет — так, между прочим, будто это разумелось само собой, обмолвилась чужая память, и я в который раз отметил, сколько в этом доме привыкли нести молча.
— По трое встанем, — отозвался Кондрат веско. — Только людей у меня восьмеро, ваше сиятельство. По трое да в две смены — это без сна.
— Сколько человек тебе нужно в подмогу на первое время? — спросила мать ровным голосом, за которым почти физически слышался сухой щелчок костяшек на счётах.
— Двоих бы. Хоть от сохи, я выучу.
— Завтра с утра съезжу в деревню и найму двоих надёжных, чьи отцы при Романе берег знали, — сказала мать без единой заминки. — Хлеба и крупы с подводой тоже добавим, голодными сидеть не будете.
— Жалованье новым… — произнёс Кондрат, глядя прямо перед собой.
— Жалованье будет вовремя, Кондрат Ильич, за этим дело не встанет, — отрезала она ровно тем тоном, каким я на днях диктовал Вере «расчёт будет», и я узнал эту фамильную интонацию, как узнают почерк. — Что ещё нужно доложить?
— А ещё, ваше сиятельство, вы бы сами глянули. Трава травой, а гудит оно теперь и днём.
— Завтра чуть свет буду у тебя верхом, проедем всю кромку до переката, — ответил Саша.
— Днём глянь, — сказал Кондрат, надевая шапку. — На ночь вам туда не надо.
Дерзостью это не звучало — у воды чины явно считались по-своему. Проводив взглядом широкую спину старшого до ворот, мать задержалась на верхней ступеньке и обернулась ко мне:
— Муки и крупы в кладовой хватит, если со вторника кормить на кромке десятерых вместо восьми?
— Ржаной муки до конца месяца достанет, матушка, а перловки в ларе осталось мешка полтора, — ответил я, быстро прикинув в уме утреннюю выпечку. — Если печь через день по две лишние ковриги в дозор, неделю простоим спокойно, а там докупать придётся.
— Хорошо, запишу в расход на будущую субботу, — сказала она ровно и ушла в дом к своим книгам, а мы с Сашей остались у коновязи. Когда калитка за Кондратом затворилась, я повернулся к брату:
— Объясни мне толком, как оно гудит днём? В архивных тетрадях одни подводы с овсом да счёт рогатинам, про саму воду там ни полслова не написано.
Саша поправил ремень недоуздка на шее вороного и заговорил без обычной командирской спеси, серьёзно, как говорят со взрослым младшим:
— Звук такой низкий, будто за глухой стеной тяжёлый жёрнов ворочают без передышки. Ушами его почти не слышно, он снизу через подошвы в колени уходит, и кони от него за полверсты храпеть начинают. Обычно эта тяга перед закатом берётся, а раз среди бела дня пошло и траву инеем жжёт — значит, под водой копится дрянь.
— И восьмеро мужиков без всякого частокола такой берег держат? — уточнил я, прикидывая в уме полверсты реки против восьми рогатин. — Хоть бы засеку какую срубили от переката.
— Засеку там не поставишь, кромка каждую весну гуляет то выше переката, то к обрыву, — возразил Саша, качнув головой. — Стоит шалаш в сотне шагов, костёр в глубокой яме, чтобы отблеск на воду не падал, да вольные Кондратовы собаки впереди. Псы там главнее людей: человек в темноте ещё слепой, а собака уже шерсть подняла и носом ведёт, откуда лезет. Ты только сам туда не вздумай соваться без спросу — мне тебя пока на дворе и у печи за глаза хватает.
— Успокойся, не побегу я на твой перекат с хлебным ножом, у меня опара на завтра не ставлена, — усмехнулся я. — Тебе с собой на утренний выезд сала с горбушкой завернуть?
—