Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Я тебя услышал целиком, птица, и верю каждому слову. Уговор у нас отныне из трёх условий: не сегодня, не одна и только вместе со мной, когда придёт час. Дело тут не в возрасте — просто мы про этот белый огонь ещё мало знаем, а печь завтра вечером идёт в сушку на дровах, и мешать мастеру раньше срока нельзя.
— Значит, если дрова опять погаснут, ты от меня прятаться не станешь и позовёшь первой? — спросила Софья с живой надеждой.
— Обязательно скажу тебе первой, держи руку на уговор, — усмехнулся я, раскрывая ладонь.
Софья со всей важностью хлопнула узкой прохладной ладошкой по моей, просияла короткой улыбкой до самых веснушек, вскочила и деловито отряхнула юбку. Потом она легко повернулась и побежала наверх в свою комнату — впервые на моей памяти не перепрыгивая скрипучую половицу и совсем не считая ступенек.
Глава 28. Кромка
Четыре версты просёлка до Чёрного Брода я ехал шагом и всю дорогу сочинял первую фразу для старшего брата. За спиной на телеге лежали два тёплых ржаных каравая, мешок промытого пшена, соль в тряпице и копчёный судачий пласт, а в самой серёдке, обложенный сеном и укутанный старым овчинным тулупом, дышал жаром дорожный чугунный котёл со свежим полуденным кулешом для кондратовой смены. На каждой рытвине из-под овчины выбивался густой, сытный дух топлёного сала, сладкого лука и ольхового дымка, пегая кобыла уверенно обходила лужи сама, вожжи свободно лежали на коленях, и заняться в пути было решительно нечем, кроме репетиции.
Первый вариант вышел солидным и начальственным: «Саша, я всё пересчитал по вечерам, и мне нужно тебе объяснить». Фраза нравилась мне до самого конца заливного луга, потому что в ней стояло спасительное слово «объяснить», а раскладывать людям их выгоду я за сорок лет управления научился блестяще.
Второй вариант оказался короче: «Я третьего дня ошибся, и вот в чём именно». Этот продержался до тёмного обреза леса: в нём присутствовал образцовый деловой порядок — сперва признание промаха, следом перечень фактов, а под занавес готовое предложение. Я даже разбил его в уме на три чётких пункта и весьма порадовался собственной ясности.
Третий пришёл сам собой на пологом повороте, где размытая колея катится под уклон к тёмной воде: «Я не стану ничего объяснять». Дальше я ехал в полной тишине, слушая, как под копытами чавкает апрельская глина, и замечал, как между лопатками понемногу отпускает тяжесть, которую я таскал двадцать шесть суток. Приехать к брату с готовой повесткой и расписанными выводами значило бы снова усаживать его на восьмой стул, на который он садиться не желал.
Два дозорных лагеря стояли по берегу в сотне шагов от переката, и разница между ними бросалась в глаза ещё с лесного спуска. Старый стан Кондрата Ильича я знал до последней рогульки: шалаш из елового лапника, коновязь в ольшанике, костёр в глубокой яме, чтобы отблеск пламени не ложился на реку, и закопчённый за двадцать лет артельный котёл на треноге. Люди у нашего старшого сидели у ямы по двое и по трое, чинили ремни, а один мужик дремал сидя, привалившись спиной к брёвнышку и не выпуская рогатины.
Соседский лагерь расположился на тридцать шагов ближе к воде, прямо на открытом пологом выступе. На четырёх точёных кольях ровно белел натянутый холщовый полог, над огнём блестел новый котёл вдвое шире нашего, а в козлах рядком стояли окованные рогатины с одной кузницы, со свежим салом на наконечниках. Возле крайних кольев лежали на цепях два крупных волкодава одной серой масти; под костёр по слову князя Евсей всё-таки вырыл неглубокую лунку в локоть, но по углам полога уже торчали наготове четыре смоляных факела.
— Здравия желаю, ваше сиятельство, благополучно ли доехали по такой распутице? — произнёс Евсей Тарасов, поднимаясь навстречу телеге и одёргивая суконный кафтан отставного унтера.
Он вставал при каждом моём приезде ровно настолько, насколько требовало приличие, и ни вершком ниже. Мне эта выправка чужого старшего резала глаз, Евсей это прекрасно замечал, но заведённого чина не менял: ему велели стоять на кромке уважительно, он и стоял.
— Доброго дня, Евсей Тарасович, как третья ночь прошла? — спросил я, придерживая кобылу против его козлов.
— Спокойно прошла, третью ночь на воде ни всплеска, — доложил он чётко. — Ваше сиятельство, я ведь вам сызнова предложу, хоть вы мне опять откажете: отдайте ночные караулы моим ребятам. У меня десяток свежих, выспавшихся мужиков мается без дела, а у Кондрата Ильича после двадцатого числа люди битые ходят.
— Служба у Чёрного Брода законом закреплена за нашим родом, Евсей Тарасович, — ответил я ровно. — Покуда род стоит на месте, ночная смена остаётся нашей.
— Наше дело предложить, ваше сиятельство, так и запишем, — согласился Тарасов безо всякой обиды и степенно сел обратно на чурбак.
За все дни он не поспорил со мной ни разу и голоса не повысил. Попадись мне такой начальник цеха в первой жизни на производстве, я бы за него с конкурентами судился.
Кондрат Ильич ждал меня у своей костровой ямы с таким хмурым лицом, словно третьи сутки решал в уме задачу, которую не на чем записать углём. Я спрыгнул на сырую траву и откинул с заднего борта край старого тулупа.
— Принимайте припас, Кондрат Ильич: два свежих каравая, пшено, соль, рыба копчёная, а в котле кулеш горячий с утренней плиты, чтоб мужики пустой водой нутро не студили.
— Клади хлеб под полог, отсыреет, — сказал Кондрат коротко.