Теневой Капитал - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Я ничего не видел, — сказал он, глядя куда-то поверх ворот. — Мне ещё кредит платить.
Когда последний ящик ушёл в вагон, я перевёл ему тридцать тысяч и ещё две сверху, просто так. Рустам посмотрел на уведомление, кивнул и поднял стекло. «Газель» сдала назад, развернулась и уехала, и я только потом понял, что за весь вечер у неё ни разу не открылась водительская дверь. Ни разу, даже на заправке, где он расплачивался через окошко, высунув руку по локоть.
— Кто это был? — спросила тётя Люба.
— Водитель, — сказал я. — С кредитом.
— А, ну тогда понятно, — сказала она и, похоже, правда поняла.
В вагоне было тепло. Калорифер гудел, вымпел «Ударник коммунистического труда» висел чуть косо, и Фина сразу пошла его поправлять. Тётя Люба села за контроллер, но трогаться не спешила.
— Ну, начальник. Куда везём? К крыльцу? Я тебе прямо к двери подам, остановка-то у тебя теперь своя.
— Не к двери, — сказал я. — Терминал багом прикроется и отожмёт. Мне надо снизу. Через ствол.
— Через какой ещё ствол?
— Грузовой. Ну который подъёмник на складе. Тот, по которому мне каждое утро поддон приезжает. Он же откуда-то снизу приезжает. Значит, там есть низ. А раз есть низ, туда должна быть дорога.
Лера села на скамью напротив и вытащила блокнот. Не открывала, просто держала.
— Хорошо, допустим, приехали снизу, — сказала она. — Груз всё равно окажется внутри. Терминал его увидит.
— Увидит. Но вопрос, как он его назовёт. — Я вытащил телефон, открыл заметки, где днём набросал. — Смотри. В Терминале есть категория, которой никто никогда не пользуется. «Возврат порожней тары поставщику». Я её в первую неделю нашёл, когда искал, куда списать разбитые бутылки из-под кефира. Тара не товар. Тару точка на баланс не ставит, она просто проходит через склад и уходит обратно.
— Тара не весит две тонны, Денис.
— Это многооборотные поддоны, — сказал я. — Советского производства. Они тяжёлые, их при Брежневе делали, там в каждом гвозде совесть.
— Ты собираешься врать Терминалу.
— Не-е-е-е, я просто классифицирую. Это разные вещи. Врать — это когда ты говоришь неправду. А классифицировать — это когда ты выбираешь, какую правду сказать первой.
Лера смотрела на меня так, будто решала, записывать это в блокнот как Правило или как диагноз.
— Он скажет, что тара не может весить две тонны.
— Скажет, — согласился я. — А я скажу про поддоны. Он попросит акт. Я напишу акт. Я ему такую служебку накатаю, что он сам попросит меня перестать. Это потом, это уже дома. Сначала надо доехать.
Тётя Люба всё это время слушала, постукивая пальцами по контроллеру.
— Ветка есть, тут Денис прав, — сказала она наконец. — Техническая. За Литейным корпусом ворота в промзону, ржавые такие, а за ними вниз уходит. Я там в восемьдесят шестом ездила. Сигареты болгарские возили, «Опал», и ещё мохер, и что-то в ящиках. Нам смотреть не велели. Ночью, по разнарядке.
— Мне Толик что-то такое говорил, — вспомнил я. — Что под промзоной есть пути, по которым в восьмидесятые дефицит катали. Он «вроде слышал».
— Толик много чего слышал. — Тётя Люба фыркнула мелодично, как флейта. — У Толика уши были как локаторы. Пока при голове уши были. А, ну они и сейчас при голове, у него ж только голова и осталась… Ладно. Поехали, начальник. Только держитесь, там стыки.
Вагон тронулся. Фина села на мешки карамели, развязала один и запустила внутрь руку. Достала горсть, разложила на ладони. Карамельки были все разные: одна как запятая, другая как кривой ноготь, третья вообще как маленький мятый билетик. Фина попробовала разложить их по форме. Не вышло, потому что одинаковых не было. Она попробовала ещё раз, по размеру, и опять не вышло. Лицо у неё стало растерянным, и пальцы начали подрагивать.
Лера заметила раньше меня.
— Фина, — сказала она. — Там у тёти Любы иконка над стеклом пыльная. Протри, пожалуйста. Только аккуратно.
Фина ссыпала карамель обратно, завязала мешок двойным узлом и пошла протирать иконку. Я посмотрел на Леру. Лера пожала плечами.
— Она пустые вещи не любит, — сказала она. — Их нельзя закончить.
У Литейного корпуса туман стоял низко, по колено, и рельсы уходили в него, как в молоко. Тётя Люба трижды свистнула в свисток. Туман нехотя раздался. А на путях, прямо посреди колеи, стоял человек.
Тётя Люба затормозила. Не резко, но сразу, всем весом двадцатитонного вагона, и меня бросило на коробку с вешалками.
— Ты чего? — спросил я. — Объехать нельзя?
— По рельсам? — Тётя Люба посмотрела на меня как на дурачка. — Контроль на линии, сынок. Контроль на линии святое. Это устав.
Двери вагона открылись сами, с шипением. Человек вошёл.
Форма на нём была новая. Тёмно-синяя куртка со светоотражающими полосами, на груди нашивка «ГУП», фуражка с кокардой, на бейдже вместо фамилии пусто. Совсем не та, что в метро, где была ещё советская шинель. А вот лица под фуражкой не было. Гладкая поверхность, как у пластикового манекена до покраски, только чуть влажная. Вместо правой кисти из рукава торчал компостер. Старый, красный, трамвайный, с зубастыми челюстями.
Лера взялась за кулон и сразу отдёрнула руку. Я увидел на её пальцах иней.
— Это он? — шепнул я. — Тот, из метро?
— Не знаю, — так же шёпотом. — Форма другая. А ощущение то же.
Ощущение было такое, будто у меня кто-то пересчитывает зубы, не открывая мне рот.
Голос шёл не из Контролёра, а из динамиков вагона, хотя у тёти Любы динамики не работали с девяносто восьмого года.
— Провоз багажа сверх нормы ручной клади. Две тысячи шестнадцать килограммов. Оплатите провоз багажа. В противном случае будет произведена высадка с изъятием.
Тётя Люба положила руку на лом. Фина повернулась от иконки и встала, и я быстро шагнул между ней и проходом, потому что меньше всего мне сейчас было надо, чтобы стажёр вынесла контролёра ГУП через лобовое стекло вместе с иконкой.
— Высадка у него, — тихо сказала Лера, — это не на остановке.