Елена Долгова - Маги и мошенники

Гаген, который уже неделю страдал от расшибленного на охоте колена, поднялся, опираясь на трость, прошелся по кабинету и остановился перед поставцом, в бессчетный раз рассматривая редкую вазу – тонкие, белые, ничем не украшенные стенки сосуда светились насквозь.

Фирхофу поневоле пришлось подняться, он слушал императора стоя, с трудом преодолевая досаду.

– Я не мог действовать иначе. В Толоссе во время штурма воцарился настоящий ад, там гибли ваши подданные, государь, они кончались в мучениях ни за что, ни про что, не понимая, почему умирают. В таких обстоятельствах трудно действовать с полным хладнокровием. В любом случае – Хронист исчез, он перестал писать подметные гримуары и вредить Империи. Пусть я был неловок, но цель достигнута.

– Достигнута?! Да ты просто глуп, мой умалишенный друг! Утрачена удивительная возможность изменить кое-какие обстоятельства в нашу пользу…

– Такие изменения опасны. Слишком опасны.

– Ты превратился в жалкого труса.

Кровь прилила к щекам фон Фирхофа. «Мы действительно стали трусами», – подумал он. «Мы больше не мстим за оскорбления, мы тратим силы на то, чтобы эти оскорбления стерпеть. Вера и Империя давят на мою душу – я вижу все, что происходит, я слышу, что он говорит, моя совесть протестует, но я считаю грехом бунт против государя Церена».

– Позвольте возразить государь.

– Да?

– А не слишком ли много значения придается гримуарам Адальберта? Он ушел за Грань и более не мешает вам ничуть, но я не заметил, чтобы состояние Империи улучшилось от этого… Видно, дело-то было не в гримуарах.

Гаген переварил намек и полное лицо церенского правителя медленно покраснело. Сначала налились кровью щеки, потом пошел розовыми пятнами лоб, покраснел кончик царственного носа.

– Ты смеешь?

– Ну что вы, государь! Конечно, не смею. Я ведь трус до мозга костей.

Красный как мак император поднял трость, почти коснулся ею виска советника.

«Как однообразны властолюбцы», – подумал раздосадованный Людвиг. «Все они постепенно склоняются к общей мысли – меня избить. Но если я и простил бедняге Клаусу полученные от него побои, то не собираюсь делать того же самого в отношении благоденствующего повелителя Церена».

– Государь не имеет права бить имперского барона, – поспешно добавил фон Фирхоф.

Гаген криво усмехнулся.

– Император не может бить барона-изменника, зато он может передать его палачу. Духовный глава Империи не казнит, зато может бить и вразумлять свое духовное чадо. В каком качестве ты предпочитаешь меня, своего государя, а, Людвиг?

Фон Фирхоф не ответил. «А ведь, пожалуй, ударит» – подумал он. «Свидетелей оскорбления нет, мой венценосный приятель уверен, что я промолчу и предпочту весьма позорные колотушки смерти. И это при том, что Святоша младше меня на шесть лет».

Гаген занес трость и резко опустил ее, Людвиг закрыл глаза, конец трости императора задел волосы на виске советника – не поймешь, то ли слабый удар, то ли неосторожное касание.

Фон Фирхоф открыл глаза:

– Вы уж или бейте меня как следует, государь, или, как сделали однажды, обратитесь к профессиональным палачам.

– Проклятье на твое непокорство, нечестивый маг!

Взбешенный повелитель Церена с размаху метнул трость в угол, там обиженно зазвенел опрокинутый канделябр, тонким пением отозвалась белоснежная тонкая ваза.

– Ты пользуешься тем, что я когда-то, всего один раз, был не вполне справедлив и несколько поспешен. Ты постоянно укоряешь меня, ты пользуешься этим! Ты презираешь мои приказы, ты творишь безрассудства и по собственной воле корежишь судьбу Империи! Кто ты такой? Разве твои предки занимали престол? Разве они расплатились кровью и трудом за божественную привилегию – стоять у руля государства? Так кто же ты такой? Ты безвестный мелкий барон, которого я своею милостью вытащил из этой безвестности! Ты неплохо служил мне – признаю, за это я почтил тебя дружбой и доверием. А потом ты нарушил клятву, ты обманул меня, Людвиг, причем уже не первый раз! Божественная справедливость! Почему я терплю его?

– Вы однажды сами неплохо ответили на этот вопрос, государь. Я – честный человек.

– Молчать!

Голос Гагена сорвался на крик, руки его дрожали.

– Молчать, изменник! От твоей чести мало проку.

– Вспомните – а как же перевал Эстенмауэр?

– Ты и там действовал против моей воли!

– Я спасал Церен.

Гаген глубоко вздохнул, приложил руки к вискам, стараясь успокоиться, и ответил, чуть понизив голос.

– А ведь ты любишь Империю, фон Фирхоф. Ты очень любишь ее, я верю и знаю. Ты любишь ее до такой степени, что благо Церена, реальное или воображаемое, предпочитаешь желаниям и приказам императора.

Фон Фирхоф снова промолчал. Гаген осуждающе посмотрел на советника и скрестил руки на груди, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Ты не родился близ божественного престола и не понимаешь такой простой вещи. Не бывает пользы Империи, противоположной воле ее государя. Я и моя держава – мы едины, как две половинки солнца. Ты, безумец, хочешь разрубить светило?!

– Империя не невесомое слово и не солнцеподобный символ, ее населяют живые люди, ваши люди, ваши подданные, государь.

– Тысяча мужиков не заменит одного рыцаря, тысяча мелких баронов не равна государю. Благо народа без блага государства – любимая музыка глупцов, именно негодяи отлично умеют дудеть в свирель обмана. Я не скорблю ни об участи ничтожных тупиц, таких, как еретики-простолюдины, ни об участи опасного мечтателя Бретона, закосневшего в честолюбии и фанатизме. Жаль только, что умные люди порой охотно внимают тем же самым песням…

Император вплотную подошел к Людвигу, карие глаза гневно сузились, лицо трагически осунулось.

– Не лгать! Не помышляй оправдываться, Фирхоф! Не смей обманывать меня! Я не желаю слышать сказок о твоих милосердных целях! Ты – мой подданный, ты забылся, ты поставил свою волю выше моей из обыкновенной гордыни.

– Нет.

– Да. Так говорю я, твой господин. Ты привык править Цереном за моей спиной, ты привык считать себя умнее собственного императора. Ты вообразил, что можешь незаметно вести меня за руку, словно доверчивого ребенка… Я давно уже не наивен, Людвиг, ты – мой друг, но, в конце концов, я могу обойтись и без тебя…

Фон Фирхоф вздохнул. Тревоги последних недель, пожар Толоссы, казнь Бретона, смерть Хрониста, насилие над собственной совестью – все это изрядно притупило естественную осторожность бывшего инквизитора.

– Вы уже посчитали так однажды, государь.

– Что?!

– Вы уже были однажды столь самонадеянны, что вообразили, будто сумеете обойтись без меня.

Фон Фирхоф запоздало испугался собственных слов – император Церена страшно, до легкой синевы побледнел, на носу правителя проступили обычно незаметные мелкие веснушки. «Бедный Святоша». Гаген вплотную подошел к дерзкому советнику и, криво, жестко усмехнувшись, отчеканил: