"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов
Я мыл.
- Я тебя видел, - старшина смерил меня изучающим взглядом.
- Когда?
- Всю ночь.
Он лизнул край бумажки и прижал.
- Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти - и то не курил, потому что огонёк.
Он прикурил, прикрывая ладонью.
- А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.
Он затянулся и выпустил дым в сторону.
- Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.
- Так надо.
- Знаю, что надо. - Он повернул ко мне голову. - Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.
Он помолчал.
- Я - знаю. А ты откуда?
Вот и всё. Второй раз за один день.
Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.
И решил.
Есть такая штука, которую я понял ещё в первой жизни: соврать полностью нельзя, сказать всю правду тоже нельзя, а вот сказать правду не всю - можно, и работает это лучше всего. Потому что люди верят не фактам. Люди верят интонации.
- Меня контузило, Ерофей Ильич.
- Это я слыхал.
- Не так контузило, как думают. Я, когда очнулся, себя не помнил. Совсем. Ни имени, ни матери, ни деревни.
- И сейчас не помнишь?
- Кусками. Вспышками. То Нюрка приснится, то дорога какая-то с ветлами, а к чему она - не пойму.
Панкратов курил и смотрел в темнеющее небо.
- А про щуп, значит, вспомнил, - произнес старшина.
- Про щуп вспомнил.
- Ты до армии кем был?
- Не помню.
- Ага, - протянул старшина. - Ага-а.
Он посидел, покатал самокрутку в пальцах.
- Складно врёшь, - заметил он спокойно, без всякой злости. - Ты вот что учти на будущее, тебе пригодится: складно врать тут никому не надо. Тут не любят складного. Тут любят, когда простенько и коряво, потому что коряво - это правда, а складно - это когда человек дома готовился.
- Я не...
- Погоди.
Он поднял руку.
- Мне, Ковалёв, всё равно. Ты понимаешь? Мне вот совсем всё равно. Мне пятьдесят второй год пошёл, у меня двое под Смоленском лежат в сорок первом, старший и средний. Я тут не выясняю, кто у нас кто и откуда взялся. У меня одна забота: чтоб у меня в отделении к сентябрю живые были. Хоть немножко.
Он бросил окурок и придавил каблуком.
- А ты ходить умеешь. Я таких за всю жизнь двоих видал.
- И где они?
- А нету, - отозвался Панкратов. - Оба померли. Но не от того, ты не думай. Один под лебёдку попал в тридцать шестом, а второй в финскую от воспаления, сгорел за неделю.
Он поднялся, кряхтя.
- Завтра к Гурьеву не пойдёшь. Пойдёшь ко мне.
- Кем?
- Щуповым. Только сперва я тебя матчасти поучу. А то ты, я гляжу, поле читать умеешь, а чего в нём лежит - не знаешь ни бельмеса. Оно ж как в грамоте: читать научился, а буквы не выучил.
***
Учил он два дня.
Учил так, как учат хорошие мастера, - то есть почти без слов и совершенно безжалостно.
Мы сидели в овражке за деревней, где у него был натаскан целый ящик учебного барахла: пустые деревянные коробки, ржавые корпуса без начинки, обрезки проволоки, битые взрыватели, которые он собирал по полям и держал при себе, как иные держат марки.
Он выкладывал передо мной предмет, давал ровно минуту посмотреть и накрывал тряпкой.
- Что было?
- Коробка. Наша. Дощатая, с чекой сбоку.
- Как звать?
- Не знаю.
- Пэ-эм-дэ шестая. Запомнил?
- Запомнил.
- Врёшь. Через час забудешь и будешь мне «коробочка, коробочка». - Он тасовал предметы, как карты. - Ещё раз.
И так - часами, на жаре, под гудение слепней.
К середине первого дня я обнаружил в себе то, о чём в приличной книге не пишут, а сказать надо.
Тело хотело есть.
Не «неплохо бы перекусить», а именно хотело - жадно, непрерывно, с той животной настойчивостью, какой я не знал уже лет пятнадцать. Оно думало о еде поверх всего, что я в него закладывал. Панкратов накрывает тряпкой железку, а я вместо железки вижу пшёнку с салом и прикидываю, дадут ли добавки.
И уж очень хотелось. До ломоты в челюстях.
Я в той жизни к сладкому был равнодушен, а тут поймал себя на том, что помню, у кого в отделении оставался сахар, и что я про этот сахар думаю уже второй час.
А еще тело само по себе засыпало.
В любом положении и без всякого предупреждения. Сидишь на корточках, глядишь на ржавый корпус, соображаешь - и провалился. Панкратов первый раз меня растолкал, второй раз плеснул в лицо из фляжки, а на третий сказал только:
- Э-эх, вьюноша.
И вот от этого «вьюноши» мне стало не обидно, а как-то нехорошо-смешно.
Потому что я на четырнадцать лет старше того, кто это говорит... нет, погодите. Он пятьдесят второго года, значит, старше. Я стал считать и понял, что арифметика у меня теперь двойная и что в любом разговоре мне надо помнить два своих возраста, и оба одинаково правдивые.
- Ерофей Ильич.
- Ну?
- А сколько мне лет?
Панкратов даже тряпку опустил.
- Ты и это забыл?
- Проверяю.
- Девятнадцать, - обронил он подозрительно. - По книжке девятнадцать. А по глазам, я тебе скажу, все сорок. Ты, Ковалёв, глядишь как наш замполит, когда ему сводку принесут.
***
На второй день я взбунтовался.
- Ерофей Ильич, а на что мне названия? Мне ж с ней не разговаривать.
Панкратов посмотрел на меня как на слабоумного.
- Затем, - выговорил он раздельно. - Что ежели ты мне из темноты крикнешь «тут коробочка», я не буду знать, идти к тебе или уже не