Я - Красный сын - Николай Миронов
Признаюсь, это впечатляло.
Нас провели сразу в узел управления на втором этаже. Помещение оказалось длинным, узким, с большим внутренним окном во всю стену. За стеклом виднелся аппаратный зал: стойки с ламповыми блоками, кабельные трассы, пульты, стол оператора с круглыми экранами и две фигуры техников в наушниках. На дальнем конце зала через полуоткрытую дверь просматривался ещё один отсек — там уже стоял генератор помех и измерительная аппаратура.
У окна, сцепив руки за спиной, стоял Князев. Рядом — незнакомый подполковник в сапогах и наглухо застёгнутой гимнастёрке. Лицо у него было широкое, тяжелое, с той особой неподвижностью, которая бывает у строевых командиров и у людей, давно привыкших разговаривать с техникой как с личным оскорблением.
Князев обернулся первым.
— Не заблудились?
— Никак нет.
— Хорошо, — сухо заметил он и кивнул на подполковника. — Перед вами командир части, подполковник Зорин.
Тот посмотрел на меня без всякого интереса.
— Слишком молодой, — сказал он не мне, а Князеву.
— Я уже это слышал, — ответил тот. — Но результат желательно обсудить после дела.
— Результат у меня второй день в журнале отказов, — отрезал Зорин. — А это пока что юнец, едва окончивший школу. Невзирая на его… Хм, габариты.
Я не стал вмешиваться. Иногда лучший способ произвести впечатление — дать людям успеть недооценить тебя как следует.
Чернов открыл папку и положил на стол несколько листов с диаграммами.
— Краткая сводка, — сказал он, обращаясь уже ко мне. — Опытная станция метрового диапазона. Полигонная доводка перед серией. На чистом небе работает терпимо. При активной помехе и при цели на малой высоте тракт захлёбывается. Либо цель теряется совсем, либо оператор получает такую кашу, что проще смотреть в окно. Вчерашняя попытка выправить ситуацию только ухудшила дело. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль контрольный пролёт. Если снова провалимся, по нам поедут катком, но уже не здесь.
— Какая дальность на чистом режиме? — спросил я, сразу с интересом включаясь в дело.
Чернов глянул на меня внимательнее.
— По высотной цели — как задумано. По малой, увы — пляшет.
— Насколько «пляшет»?
— Десятки километров. Примерно.
Я задумался.
— После прогрева или сразу?
— И сразу, и после. Но после прогрева становится ещё веселее…
Вот теперь разговор пошёл по существу.
— Всё сделаем.
Я подошёл к столу, взял первый лист, затем второй, быстро пробежал глазами осциллограммы, таблицу режимов, заметки на полях. Почерк в журнале был нервный. Кто-то трижды подчеркнул фразу: «ложные отметки возрастают при включении второго канала помеховой установки». Чуть ниже другой рукой было приписано: «при переносе антенного поста длина фидера увеличена». А вот это уже становилось интересным.
— Кто переносил антенну? — спросил я.
Зорин нахмурился.
— Какая разница?
— Для вас, возможно, уже никакой. Но для железа разница принципиальная.
Чернов ответил за него:
— Это случилось неделю назад. Перенесли по требованию службы маскировки. Убрали ближе к лесу.
— Насколько удлинили линию?
— Метров на сорок с лишним.
Я вернулся к бумагам и намеренно понизил голос.
— Согласование кто пересчитывал?
Чернов промолчал. Зорин дёрнул уголком рта.
— Не надо мне сейчас рассказывать, что вся советская армия погибает из-за сорока метров кабеля…
— Она погибает не из-за сорока метров кабеля, — спокойно ответил я. — Она погибает, когда сорок метров кабеля считают мелочью!
В комнате на секунду стало тихо.
Волков, стоявший у двери, едва слышно выдохнул через нос. Чернов опустил глаза в бумаги, скрывая то ли усмешку, то ли раздражение. А Князев просто смотрел на меня так, будто сделал в уме ещё одну пометку в досье.
— Продолжайте, Петров, — сказал он.
— Мне нужен не пересказ выводов, а живая картина, — ответил я. — Пусть включат стенд. На эквивалент, потом на антенну. И дайте осциллограф не только на выходе, но и до порога отсечки.
Зорин уставился на меня уже прямо.
— Юноша, вы в курсе, что это не институтская игрушка?
— Поэтому я и прошу не рассказывать мне, а показать.
Чернов быстро закрыл папку.
— Всё правильно. Это мы и делаем.
Он сам нажал кнопку внутренней связи, коротко отдал команду в аппаратную, и внизу сразу всё пришло в движение. Один техник склонился к стойке, второй сел за пульт. Лампы на контрольном щите загорелись ровнее. Из глубины зала потянуло горячим лаком. Где-то заработал дополнительный вентилятор.
Я тем временем стоял у стекла и слушал.
Рокот привода антенны. Сухое цоканье реле. Гул силовой части. Свист генератора развертки. И ещё один звук — тонкий, дрожащий, почти неприятный писк, который появлялся не постоянно, а с периодом, словно что-то где-то входило в резонанс на определённой фазе. Не авария. Но и не норма.
«Любопытно».
На экране контрольного осциллографа вспыхнула линия. Потом другая. Техник внизу подал тестовый импульс. Я сразу увидел то, о чём подозревал: после основного отклика через короткую, но вполне различимую задержку тянулся ещё один, ослабленный и смазанный хвост. Не случайность.
Почти попался.
— Стоп, — сказал я. — Ещё раз. Чуть короче.
Внизу недовольно посмотрели наверх, но Чернов уже махнул рукой: выполнять.
Импульс повторили. Потом ещё. Картина стала совсем ясной.
— Ну? — нетерпеливо спросил Зорин.
— У вас не одна проблема, — наконец ответил я. — У вас их две, и одна, как ни странно — маскирует другую. Первая — собственное отражение в тракте после переноса антенны. Линию удлинили, а согласование, если и трогали, то для отчётности. Хвост лезет обратно в приём и превращается в ложную отметку там, где её не ждут. На чистом режиме это ещё терпимо. На помехе всё распухает.
— Чушь! — выплюнул Зорин. — Такой хвост не даст нам провал на десятки километров!
— Конечно не даст, — кивнул я. — Для этого у вас есть вторая беда…
— Что?
Я подошёл к столу, взял карандаш и быстро начертил на полях схему из трёх блоков.
— Здесь у вас плавает порог. Не из-за «плохой природы помех», а из-за того, что вы сами загоняете тракт в истерику. После прогрева один из каскадов уходит, операторы компенсируют усилением, потом включается второй канал, и вы сами заливаете приёмник жиром. В итоге полезный сигнал не исчезает, а вы его просто хороните