Джеймс Дашнер - БЕГУЩИЙ В ЛАБИРИНТЕ

— Эй, Чак, — расправляясь с яйцом, сказал он и при этом постарался придать своему тону небрежность, — Гэлли нашли?

— Не-а. Как раз хотел тебе сказать: его видели, когда он выскочил со Сбора. Умчался прямо в Лабиринт. И всё — как в воду канул.

Томас уронил вилку. Он и сам не знал, чего ожидал и на что надеялся. Во всяком случае, новость его огорошила.

— Что? Не шутишь? Он убежал в Лабиринт?

— Ну да. Все знают, что у него крыша съехала. А один шенк сказал, что когда ты вчера выбежал из Приюта, то наверняка затем, чтобы прикончить Гэлли.

— Не могу поверить... — Томас уставился в свою тарелку, прилагая немалые усилия, чтобы понять, почему Гэлли так поступил.

— Да не волнуйся ты об этом, чувак. Он всё равно никому не нравился, за исключением пары-тройки его дружков. Это они и обвиняют тебя во всяких глупостях.

Томасу казалось невероятным, что Чак рассуждает о столь чудовищных вещах так буднично.

— Знаешь, скорее всего, парень мёртв. А ты говоришь так, будто он на каникулы отправился.

Чак задумчиво посмотрел на него:

— Не думаю, что он мёртв.

— А? Тогда где он? Ведь только мы с Минхо — единственные, кто пережил ночь в Лабиринте и вернулся живым, разве не так?

— Вот и я то же самое говорю. Уверен, что его дружки прячут шенка где-то в Приюте. Гэлли, конечно, идиот, но не настолько же он глуп, чтобы попробовать переночевать в Лабиринте. Не тебе чета.

Томас помотал головой.

— Может, как раз поэтому он и остался там! Хотел доказать, что и он тоже не лыком шит, раз я смог, то сможет и он. Он же меня ненавидит. — И поправился: — Ненавидел.

— А, ну и что? — Чак передёрнул плечами, словно они спорили, что лучше есть на завтрак. — Если он мёртв, то вы, ребята, в конце концов наверняка его найдёте. Если нет — проголодается и припрётся пожрать. Он мне по барабану.

Томас подхватил свою тарелку и понёс в мойку.

— Ну хоть бы один нормальный денёк! Отдохнуть, расслабиться...

— Тогда считай — твоё грёбаное желание исполнится! — послышался голос из-за спины, от двери кухни.

Томас обернулся и увидел улыбающегося Ньюта. И от этой улыбки юноше стало так уютно, что окружающий мир снова показался вполне приятным местечком.

— Ну что, пошли, арестант несчастный! — сказал Ньют. — В Кутузке расслабишься. Давай, топай. Чаки притащит тебе ланч.

Томас кивнул и вслед за Ньютом вышел из кухни. День в тюряге вдруг показался ему отличной идеей. Сиди себе, отдыхай и ничего не делай, куда уж лучше-то!

Вот только что-то подсказывало ему, что скорее Гэлли одарит его букетом цветов, чем в Приюте пройдёт хотя бы один день без происшествий.

Кутузка пряталась в закутке между Берлогой и северной стеной Приюта. От посторонних глаз её скрывали высокие колючие кусты, которые, похоже, целую вечность никто не подрезал. Она представляла собой большой бетонный бункер с одним узеньким зарешеченным окошком и деревянной дверью, снабжённой грозного вида ржавым замком с щеколдой. Сооружение словно выплыло из сумрачного средневековья.

Ньют вынул ключ, открыл дверь и жестом пригласил Томаса внутрь:

— Вот тебе табуретка и полная свобода плевать в потолок. Приступай.

Томас внутренне застонал, когда вступил под тюремную сень и узрел один-единственный предмет обстановки — безобразный, расшатанный табурет, у которого одна нога — наверняка намеренно — была короче других. Голая доска, никакой тебе мягкой обивки.

— Желаю весело провести время! — поддразнил Ньют, закрывая дверь. Томас повернулся к нему спиной и услышал, как щёлкнула задвижка. Затем голова Ньюта возникла в окошке. Тот смотрел на узника через ржавую решётку, и на лице бывшего Бегуна играла притворно-высокомерная усмешечка. — Это тебе премия за нарушение правил. Ты, конечно, герой, Томми и спас кое-кому жизнь, но тебе просто необходимо зарубить у себя на носу...

— Да знаю, отвяжись. Порядок.

Ньют улыбнулся.

— Ты, вообще-то, классный шенк. Но друзья мы или нет, а всё должно идти как положено, иначе нам, бедолагам, не выжить. Вот посиди, попялься на эти роскошные стенки и постарайся хорошенько проникнуться.

И ушёл.

Прошёл только один час, а Томас уже почувствовал сворачивающую скулы скуку — она, как крыса в дверную щель, вползла в его камеру. На исходе второго часа ему захотелось побиться головой о стенку. Ещё через пару часов ему представлялось более предпочтительным пообедать с Гэлли и гриверами, чем сидеть в этой вонючей дыре. Он пытался вызвать к жизни хоть какие-нибудь воспоминания, но все его усилия шли прахом: память по-прежнему окутывал густой, непроницаемый туман.

К счастью, около полудня Чак принёс ланч, и Томас с облегчением оторвался от печальных раздумий.

Чак передал ему через зарешечённое оконце несколько кусков жареной курицы и стакан воды, после чего приступил к своему обычному занятию — заливанию в уши Томаса обильного количества полезной и бесполезной информации.

— Всё устаканивается, — сообщил мальчик. — Бегуны ушли в Лабиринт, все остальные работают, так что мы ещё не отдаём концы. О Гэлли ни слуху ни духу; Ньют наказал Бегунам: если они найдут тело придурка, чтобы немедленно вернулись и доложили. Ах, да — Алби уже на ногах и носится повсюду. С ним вроде всё нормально. Ньют рад без памяти — ему теперь не надо разыгрывать из себя большое начальство.

При упоминании имени Алби Томас позабыл о еде. В памяти сразу возникла жуткая картина: парень мечется, корчится и душит себя собственными руками. Затем припомнилось, что сказал Алби после того, как Ньют вышел из комнаты, и до наступления припадка. Правда, кроме них двоих этих слов больше никто не слышал, но где гарантия, что Алби сохранит тайну теперь, когда он больше не болен?

А у Чака рот не закрывался, но теперь его болтовня приняла несколько неожиданный оборот.

— Томас, слушай, я тут совсем того... ну тошно мне, понимаешь? Разве это не полный песец — тосковать по дому, даже не зная, о чём тоскуешь? Где он, этот дом? Куда тебе, собственно, хочется? Знаю только, что не хочу больше торчать здесь, хочу домой, к маме с папой. Плевать, как там и что там, где я был раньше. Хочу помнить...

Вот это да! Томас даже слегка удивился: никогда бы не подумал, что Чак способен высказаться столь глубоко и точно.

— Я тебя понимаю, — пробормотал он.

Чак был маловат ростом, и Томас не мог видеть его глаз, но судя по следующей реплике мальчика, можно было сделать вывод, что сейчас они полны невыносимой печали, может даже и слёз: