Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер

— Нет. На наши планеты больше не ступит ни один…

— Успокойся, Игнат, — осадила коллегу Ковтун.

Она так и не повысила голоса, но Соболев замолчал на полуслове.

— То, что вы сейчас сказали, это правда?

— Чистая, — кивнул я.

Она смотрела на меня секунд пять, и за это время я успел пожалеть, что у меня нет никакой возможности понять, о чём она думает.

— Хорошо, — внезапно согласилась Ковтун. — Но прежде чем мы задокументируем наши договорённости, у меня к вам личная просьба.

— Чем смогу, — глядя ей прямо в глаза, заранее согласился я.

— Мой сын. — Она на секунду осеклась и отвела взгляд. Это было первое движение за весь разговор, которое она не контролировала.

Санёк рядом со мной едва заметно подобрался, и я понял, что он тоже это отметил.

— У нас есть сведения, что он жив и сейчас находится в плену у «Рудкофф». Я знаю, что у вашей корпорации есть люди, способные его вытащить.

Я ответил не сразу.

Сведения. Значит, у них есть источник, который им это сказал, и сказал недавно. А ещё это значит, что я сижу напротив женщины, которая полгода считала сына погибшим, а потом узнала, что он жив, и с тех пор ничего не может с этим сделать.

И вот теперь она просит об этом корпорацию, которую ненавидит.

— Боюсь, переговоры с «Рудкофф» сейчас невозможны, — сказал я. — Я не могу раскрыть всей информации, но по нашим данным, часть правления корпорации находится под контролем роя.

— Роя? — переспросил Асанов.

— Да, так мы называем бактерии. У них единый разум, то есть они представляют собой рой. Всё это указано в документах, которые мы готовы вам передать.

Я снова посмотрел на Ковтун.

— Что касается вашего сына, думаю, что смогу вам помочь. Но в этом случае все наши условия будут соблюдены полностью, без обсуждений.

— Исключено, — покачал головой Соболев. — Личное не может влиять на общие интересы.

Ковтун проигнорировала его так, будто он вообще ничего не сказал.

— Я могу гарантировать вам лишь одно, — продолжила она. — Если вы спасёте моего сына, я сделаю всё возможное, чтобы мы смогли договориться. В конце концов, ваши требования адекватны. Но будьте готовы к тому, что наши условия тоже придётся рассмотреть всерьёз.

— Я передам ваш список нашему генеральному, — кивнул я.

— Кстати, — вовремя подметил Саня. — Мы разработаем операцию по спасению вашего сына, но финансовая сторона…

— Разумеется, — тут же кивнула Ковтун. — Об этом можете не волноваться.

— В таком случае, по рукам. — Я поднялся и протянул ладонь через стол.

Ковтун пожала её первой. Рука у неё оказалась сухая и жёсткая, с мозолями, которые не сходят за годы кабинетной работы. Она держала рукопожатие ровно столько, сколько положено, и отпустила.

Соболев поднялся следом и сделал это так, будто перед ним сидел безродный бродяга, которому по какой-то нелепой случайности приходится подавать руку. Пожал коротко, сухо, едва коснувшись, и тут же убрал ладонь.

Асанов встал последним и ответил на рукопожатие с широкой, совершенно искренней улыбкой. Тёплой, располагающей, той самой, про которую писал Санёк.

Вот только глаза при этом у него оставались холодными. Я отметил это и ничего не сказал.

Отход прошёл буднично. Люди Ковтун проводили нас до ворот и остались стоять, не убирая рук от оружия, пока флайер не поднялся. Я шёл по цеху, слушал, как хрустит под ногами пластик, и спиной чувствовал, что все восемь стволов развёрнуты нам вслед.

Впрочем, никто ничего не сделал. Да и не собирался.

«Карина?» — обратился к Каину я.

«Снялась с эстакады, идёт к точке», — отозвался он.

«Мишка?»

«Двумястами метрами выше. Видит нас».

Арендную машину мы вызвали заранее, и она пришла ровно к выходу. Поднялись, легли в общий поток и две минуты шли над промзоной, прежде чем свернуть к городу.

Я смотрел вниз. Два чёрных корпуса среди работающих цехов, грузовые борта, снующие над эстакадами, дым из труб обогатительной фабрики за кольцевой. Жизнь, которой не было никакого дела до того, что в одном из этих корпусов только что договорились о войне.

Карину подобрали через квартал, на крыше складского терминала. Она забралась в салон, упала в кресло и выдохнула.

— Ну как?

— Договорились, — ответил я.

— Серьёзно?

— Почти, с некоторыми допущениями.

Санёк хмыкнул с переднего сиденья.

Какое-то время летели молча. Марта что-то разбирала в визоре, Санёк смотрел в окно и явно прокручивал разговор заново, а я просто сидел и чувствовал, как отпускает.

— Кость, — позвала Карина.

— М?

— Я всё слышала через канал. Объясни мне одну вещь. — Она развернулась ко мне вполоборота. — Зачем ты согласился вытащить её сына?

Санёк перестал смотреть в окно.

— Я тоже хотел спросить, — сказал он. — Кость, нам этого никто не поручал. Потапов дал условия и дал полномочия их менять, но про спасательные операции в чужой юрисдикции речи не шло вообще. Это не наша работа.

— Знаю.

— И это опасно, — добавила Марта, не поднимая головы. — Мы даже не знаем, где его держат.

— Тоже знаю.

— Тогда зачем?

Я помолчал, глядя, как внизу проплывают крыши.

— Потому что она попросила.

— И что? — не поняла Карина.

— А то, что она не просит… — Я повернулся к подруге. — Сань, объясни. У тебя это получится лучше.

Санёк кивнул.

— Грех прав. Эта женщина потеряла мужа и считала, что потеряла сына. Она ни разу публично не высказалась ни по одному из эпизодов, хотя имела на это полное право. Она не торговала горем, не давила на жалость и за весь разговор ни разу не повысила голоса. Единственный момент, когда её повело, был ровно один: когда она сказала «мой сын».

— И что это значит? — пожала плечами Карина.

— Она доверила нам единственное, что у неё осталось, — пояснил я. — Все эти восемь пунктов были обычным торгом. Она прекрасно понимала, что мы их не примем, и выставила их, чтобы посмотреть, как мы себя поведём. А вот эта просьба торгом не была.

Карина молчала.

— Можно договориться с человеком на бумаге,