Хугбранд. Сын Севера - Илья Головань

— Родители?

— … Сирота.

— Я найду тебе применение, — сказал всадник, и в его голосе Хугбранд услышал веселье. Ситуация забавляла этого сильного, но незнакомого человека, а Хугбранду не оставалось ничего другого, кроме как последовать за всадниками.

Лефкия умела впечатлять. Столько людей маленький Рысятко не видел никогда: они копошились всюду, как муравьи, ходили, строили, ездили верхом, давали уличные представления и продавили еду. Одежда этих людей была яркой и разноцветной — совсем не такой, как дома. В глазах рябило, но по-настоящему впечатляли лефкийские города.

Стены из камня возвышались со всех сторон. Даже дома лефкийцев, казалось, непросто взять штурмом, что уж говорить о городских стенах, ведь они были действительно огромными. На все это Рысятко смотрел с открытым ртом. Далекое родное поселение казалось маленькой деревней на фоне лефкийского великолепия.

— Подожди еще, столицу увидишь, — сказал тогда отец.

Местные так ее и называли — Столица. Отец был прав: стоило вдалеке показаться гигантским стенам, как все внимание мальчика сосредоточилось на них.

Столица потрясала и ужасала. Ее размеры казались абсурдными, настолько большой она была. Три ряда каменных стен опоясывали город, и только лишь шпили дворца и башни храмов могли возвышаться над ними.

В дворце, куда легко поместились бы все люди, которых Рысятко видел до приезда в Лефкию, отец завел неожиданный разговор.

— Ты будешь учить местные обычаи и местный язык у Храфссона.

Среди дружинников Храфссон из рода Храфана считался одним из умнейших. Оно и не удивительно: пусть Храфссон сражался вместе со всеми, в одном строю, в юношестве он прошел обряд посвящения в жрецы Клятвенного.

— Что? Почему, отец? Я хочу быть дружинником! — удивился Рысятко. — Другие дружинники не учат лефкийский, зачем он им?

— Но я знаю этот язык. Как бы я разговаривал с нанимателями? Ты хочешь стать только дружинником?

— … Нет, отец.

— Если ты хочешь только размахивать топором — заставлять не стану. Но если в тебе горит огонь нашего рода — узнай как можно больше. Знания порою важнее силы, Рысятко. Если ты будешь знать их язык — ты будешь знать, о чем они говорят. Все их пересуды, все их приказы. Учись, сын. Мы пришли сюда, как наемники, а значит, работаем здесь. Если тебе приходится склонять голову — учись становиться «своим» и полезным. Мы, дёты, не привыкли к интригам. Но если не знать истинное лицо союзника — в будущем он станет твоим врагом. Запомни это.

* * *

Глаза Хугбранда распахнулись еще до того, как прокричал первый петух. Наступил очередной день в поместье Зиннхайм, а для слуг он начинался особенно рано.

В комнате вместе с Хугбрандом жили еще трое. Каждый мог встать с кровати на час позже, но это не касалось Хугбранда, ведь он помогал на кухне.

Ополоснувшись в бадье, Хугбранд стер с себя липкий пот. Ночью опять снилось детство, а точнее приезд в Лефкию, с которого все и началось. Тогда отец сказал, что союзник может обратиться во врага, если ты не изучишь его как следует.

«И ты не сделал этого, отец, хотя поучал меня», — подумал Хугбранд.

На кухню еще никто не пришел. Сначала — наносить воды, потом — принести дрова. Из всех слуг для этой работы выделили Хугбранда как раз из-за дров, ведь никто не управлялся с топором так умело, как он.

Солнце только появлялось на горизонте, поэтому холод пробирал сквозь рубаху и кожу. Хугбранд поежился и быстрее приступил к работе, чтобы согреться.

Когда он закончил с водой, то начал носить дрова. Раньше ему нравилось колоть их утром, но Хугбранду запретили это делать, чтобы не будить хозяина поместья, поэтому приходилось подготавливать дрова еще вечером.

— Все принес? — спросила, зевнув, главная кухарка. Этой дородной и уже немолодой женщине Хугбранд никогда не нравился.

— Что-то еще?

— Не смотри на меня волком! — раздраженно сказала кухарка. — Да, принеси с ледника тушу свиньи. Сегодня у нас гости.

Никому не нравилось, как Хугбранд смотрит на них. Взгляд исподлобья, будто на врагов. Никакой злобы у Хугбранда не было, просто с тех пор, как он оказался здесь, в поместье Зиннхайм, доверять он мог лишь себе.

В тот день, убегая от катафрактов, Хугбранд наткнулся на всадников Лиги. Он знал, что перед ним важный человек, но насколько важный Хугбранд смог оценить только потом, когда изучил местные порядки.

Герцог Альтцена Геро Боерожденный. В Гернской Лиге герцог был важным человеком — почти как ярл. Про Геро Хугбранд слышал еще от отца, с которым тот сталкивался в бою. Говорили, что свирепость Геро не уступает его хитрости, а таких врагов отец опасался больше всего.

Большего Хугбранд не узнал. Мало кто был посвящен в дела одного из герцогов, расспрашивать было бесполезно. Когда Геро подобрал Хугбранда, то привез его сюда, к фон Зиннхаймам. Что тогда сказал герцог, Хугбранд не запомнил, ведь языка еще не знал, но относились к дёту сначала по-особенному. Ему выделили отдельную комнату, кормили не в пример лучше слуг и почти не давали никакой работы.

Все переменилось через год.

Только тогда Хугбранд узнал, что Боерожденный оставил его в поместье Зиннхайм, как подающего надежды юношу, который в будущем может стать неплохим оруженосцем. Вот только Конрад фон Зиннхайм не нуждался в оруженосцах. Жизнь не наградила его детьми, поэтому стоило герцогу увязнуть в политических дрязгах на другом конце страны, как Конрад сразу перевел Хугбранда в слуги.

После этого жизнь стала простой и незамысловатой.

— Туда ее положи, — сказала кухарка, когда Хугбранд вернулся со свиньей. На кухню пришли две другие кухарки: готовить предстояло долго, поэтому и Хугбранд не мог никуда уйти.

Не так давно ему исполнилось шестнадцать. В поместье Зиннхайм он жил уже три года — столько же, сколько прожил в Лефкии. О доме не стоило даже думать, ведь Хугбранд остался последним из дружины, а вернуться домой без свершенной мести — значит навлечь на весь род позор. Отомстить Хугбранд тоже не мог, ведь у него не было ничего: ни связей, ни информации, ни даже оружия. В поместье Зиннхайм можно было не беспокоиться насчет еды и одежды, работу Хугбранду давали, хоть его никто не любил — от других слуг до самого Конрада.

«Умей подстраиваться под ситуацию», — говорил отец. И Хугбранд так и делал. Он был тонким деревом