Я - Красный сын - Николай Миронов
Разговор на нашей кухне был тихим, но тяжелым.
Мать побелела как мел, вцепившись в край передника. Отец мрачно курил, глядя в пол.
Офицер, представившийся майором Шевцовым, положил на стол пухлую папку. Я же приметил, как оттопыривался карман его пальто. Не нужно быть сверхчеловеком, чтобы заметить оружие.
— Интересные у вас дела творятся, товарищ Петров, — ровным, лишенным эмоций голосом начал майор, глядя на моего отца. — По школьным спискам вашему сыну Ивану четырнадцать. А мы тут проверили похозяйственные книги в сельсовете. Метрика восстановлена в сорок пятом. И там черным по белому — тысяча девятьсот тридцать шестой год рождения. Шестнадцать лет парню. Паспорт пора получать, а вы его за партой прячете. Комментарии?
Я сидел в углу стола и фокусировал слух на сердце майора. Ритм был спокойным. Не похоже, что он собирался перегибать. Хотя, это не означало, что он ничего бы не предпринял, если бы ответ ему не понравился.
Отец тяжело вздохнул, раздавил самокрутку в пепельнице и выдал ту самую правду, которую мы не так давно «репетировали».
— Грешны, товарищ начальник. Час после войны голодный был… Я с фронту пришов, спины ни к черту. А пацану пряма дорога была в ФЗО, на шахты или лесоповал. Хто б кормильцем зостався? Ось мы и вмолылы писаря в школе скинуть ему годкив, шоб при мамци зостався, пересидив…
Мать тихонько всхлипнула.
Сердце майора Шевцова даже не дрогнуло. Наоборот, ритм чуть расслабился. Бытовое мещанское преступление. Понятное и банальное. Идеальная ширма для МГБ — куда лучше, чем если бы мы оказались кристально чистыми. Шпионы так глупо не подставляются.
— Ясно. За уклонение от трудовой повинности по головке не гладят, — сухо заметил Шевцов. — Но это пусть участковый разбирается. Меня другое интересует.
Он повернулся ко мне. Взгляд майора стал «рентгеновским».
— Формулы p-n переходов, Иван. Письма академику Лашкарёву. Полагаю, ты понимаешь о чём я?
— Так точно.
— Сейчас я покажу тебе лист бумаги, а ты мне, при родителях, напишешь уравнение непрерывности для неосновных носителей заряда. И если ты запнешься… Я пойму, что тексты писем тебе кто-то диктовал. А вот кто именно — будем выяснять в подвалах на Владимирской. Усёк?
Уравнение было высшего порядка, студенты профильных вузов зубрили его неделями. Знал ли он его? Не думаю. Но ему этого и не требовалось. Он лишь выполнял приказ.
Спорить было излишне. Проверка была мне на руку. Я много не болтал, а делал, что говорят.
Подошел к столу. Взял предложенный карандаш.
Мой мозг даже не напрягся. Я расписал вывод через дифференциальные уравнения, добавив поправку на температурный дрейф германия, о которой советская наука в 52-м году еще только догадывалась.
Я писал быстро, с огнём в глазах. Как и полагается увлечённому наукой человеку.
Грифель скрипел по бумаге, как приговор подозрениям майора.
— Хм-м… — Шевцов посмотрел на исписанный лист. Его пульс участился. Удар. Еще удар. Зрачки расширились. Он ничего не понимал в формулах, но он прекрасно читал людей. Моя абсолютная, ледяная уверенность преодолела его профессиональный скепсис. Впрочем, он всё равно покажет эти расчёты кому нужно, и уж там всё решится.
— Сойдёт… — кивнул майор, аккуратно складывая лист вчетверо и пряча во внутренний карман пальто. — А теперь собирай вещи, Ломоносов. Академик Лашкарёв ждет тебя в Киеве.
Разумеется, меня никто не собирался оставлять. Если бы сидел тихо и не высовывался, то проблем бы не возникло. Но учитывая возраст и проявленные таланты — я уже легко не отделаюсь. О прежней свободе можно было только мечтать. Впрочем, этого я и добивался.
*
Прощание с родителями выдалось тяжелым. Особенно с мамой.
Майор тактично вышел курить на крыльцо, оставив нас одних.
— Ну ладно тебе, мам… Ты же меня знаешь, я не пропаду, — успокаивал я её. За эти два года я слишком к ней привязался.
Она плакала, собирая мне старенький фибровый чемодан, укладывая туда шмат сала в холстине, шерстяные носки и теплые вещи.
— Знаю… Сынок… Знаю… Но всё-таки… — она вытирала слёзы краем платка. — Забрали дитё…
У меня щемило сердце. И я испытывал чувство вины за эти слёзы.
Я всё это устроил, и у меня действительно был выбор. Однако, я всё равно поступил по-своему, и очевидно подставил их под удар. МГБ сейчас не угроза, но это сейчас. Когда я поднимусь выше — всё изменится. Боюсь, тогда мне придётся стать тем, кого они все эти годы боялись.
Но, я не хотел идти другим путём. Сколько бы я ни подавлял слух, мир будто взывал ко мне. Разве мог я, имея эти знания и силу просто сдаться? Имел ли я право отказаться от наследия Криптона? Кем бы я стал после этого?
Отец, напротив, был строг и собран, хотя сердцебиение его было немного нервным.
— Смотри там, Ваня, не зазнавайся! — наставлял он меня в сенях, тяжело опираясь на дверной косяк: — Киев — место большое и шумное. Профессора ци... Министерство цэ... Ты с ными уважлыво, но сэбэ не роняй. А силу свою... Береги. Но прячь. Усё зрозумив?
— Я справлюсь, пап. И я буду писать, мама… Обещаю.
Я обнял их. Осторожно, сдерживая мощь своих рук, контролируя каждое микро-движение мышц. Страх случайно навредить им так и не прошёл с самого первого моего дня в этом мире.
— Я вернусь, — твердо пообещал я: — И сделаю так, что вы ни в чем не будете нуждаться. Даю слово!
Отец коротко кивнул напоследок, пряча влажный блеск в глазах за густым дымом самосада.
— Дуй уже отседова, профессор. И шоб без победы не возвращался!
Меня не провожали до машины. Отец обнял плачущую мать, машущую мне платком, и завёл в дом.
Я забросил чемодан на заднее сидение «газика» и сел рядом. Майор опустился спереди, рядом с молчаливым водителем лет сорока.
— Заводи.
— Так точно.
Я невольно скользнул рентгеновским зрением сквозь спинку переднего сиденья и заглянул внутрь кожаной папки майора. Там, между стандартными командировочными бланками и путевыми листами, уже лежало моё свежеиспеченное личное дело. Тоненькая картонная обложка, на уголке которой