Гарри Тeртлдав - Великий перелом

Нет, людей такого роста в гетто Анелевич почти не видел. Крупные, мускулистые люди, которым требовалось много пиши, на скудном пайке погибали быстрее, чем коротышки. Но такого высокого человека Анелевич видел не так давно. Он нахмурился, стараясь вспомнить, где и когда это произошло. Один из польских фермеров, временами передававший информацию евреям? Но его не было в Лодзи. Анелевич был почти уверен.

И тут он побежал. Возле угла, за которым скрылся высокий человек, он задержался, вертя головой туда-сюда.

Высокого нигде не было. Анелевич подбежал к следующему углу и снова посмотрел во все стороны. По-прежнему никаких признаков высокого. С досады он пнул камень мостовой.

Действительно ли на улицах лодзинского гетто появился Отто Скорцени или ему привиделось? У эсэсовца не было разумных причин являться здесь, поэтому Анелевич старался убедить себя, что увидел кого-то другого, такого же роста и телосложения.

— Это невозможно, — проговорил он про себя. — Если нацисты взорвут Лодзь во время мирных переговоров, то один бог знает, что ящеры обрушат на их головы: посеешь ветер, пожнешь бурю. Даже Гитлер вряд ли настолько спятил.

Но как и от прошлых страхов, так и от этого опасения избавиться он не мог. Если вдуматься, до какой же все-таки степени спятил Гитлер?

Дэвид Гольдфарб и Бэзил Раундбуш слезли с велосипедов и нетерпеливо поспешили к таверне «Белая лошадь» — как спешили бы к оазису в пустыне.

— Жаль, что мы не можем взять с собой Мцеппса, — заметил Раундбуш. — Ты не хотел бы помочь бедному зануде провести вечер получше?

— Я? — спросил Гольдфарб. — И не подумаю.

— Похвальное поведение, — сказал Раундбуш, кивая. — Поступай так всегда — и ты далеко пойдешь, хотя если все время думать о том, чтобы не думать, то это может испортить праздник, как думаешь?

У Гольдфарба хватило здравого смысла не впутываться в этот бесконечный спор. Он распахнул дверь в «Белую лошадь» и окунулся в облако дыма и гул голосов. Бэзил Раундбуш вошел и захлопнул дверь. После этого Гольдфарб отодвинул в сторону черный занавес, закрывавший вход изнутри, и они вошли в помещение.

Яркий электрический свет заставил их заморгать.

— Мне здесь больше нравилось при факелах и отсветах очага, — сказал Дэвид. — Придает атмосферу прошлого: чувствуешь, что Шекспир или Джонсон могли бы заглянуть сюда, чтобы пропустить пинту пива вместе со всеми.

— Загляни сюда Джонсон, одной пинтой не ограничилось бы, и это совершенно точно. — сказал Раундбуш. — Все эти факелы возвращают нас в восемнадцатое столетие, должен заметить. Но помни, старик, восемнадцатое столетие было грязным и неприятным. Так что — даешь электричество каждый день!

— Похоже, что так и будет, — сказал Гольдфарб, направляясь к бару. — Удивительно, как быстро можно восстановить электроснабжение в отсутствие постоянных бомбежек.

— Действительно, — согласился Раундбуш. — Я слышал, что если перемирие продолжится, то вскоре будет отменено и затемнение. — Он помахал Наоми Каплан, которая стояла за стойкой. Она улыбнулась и помахала в ответ, затем ее улыбка стала еще шире — она увидела за спиной Раундбуша низкорослого Гольдфарба. Раундбуш хмыкнул. — Ты — счастливый парень. Надеюсь, ты знаешь это.

— Можешь поверить, знаю, — сказал Гольдфарб с таким энтузиазмом, что Раундбуш рассмеялся. — А если бы не знал, моя семья слишком часто напоминает мне, чтобы я не забыл.

Его родители, братья и сестры одобрили Наоми. Он был уверен, что все будет хорошо и дальше. К его огромному облегчению, она тоже с симпатией отнеслась к ним, хотя их переполненная квартира в Ист-Энде была далека по удобствам от комфорта верхушки среднего класса, в котором она выросла в Германии — до того, как Гитлер сделал жизнь евреев невозможной.

Они нашли очень узкое свободное место возле стойки и втиснулись в него, локтями расширяя пространство. Раундбуш щелкнул серебряной монетой по влажному полированному дереву.

— Две пинты лучшего горького, — сказал он Наоми и добавил еще несколько монет. — А это для вас, если не возражаете.

— Благодарю вас, нет, — сказала она и сдвинула лишние монетки обратно к Раундбушу.

Остальные она смела в коробку под стойкой. Гольдфарбу хотелось, чтобы она перестала работать здесь, но она получала гораздо больше, чем он. Владелец «Белой лошади» мог поднимать цены, чтобы идти в ногу с инфляцией, скачущей по британской экономике, и почти тут же повышать жалование. Скудное жалование Гольдфарба, служащего королевских ВВС, отставало на несколько бюрократических шагов. Когда его призвали в 1939 году, он мог думать, что получает приличные деньги, — теперь они почти равнялись нищете.

Он проглотил свою пинту и купил вторую. Наоми позволила ему взять пинту и для нее, невзирая на протесты Бэзила Раундбуша.

Они уже подняли свои кружки, когда кто-то за спиной Гольдфарба спросил:

— Кто эта твоя новая приятельница, старик?

Гольдфарб не слышал этого кентерберийского выговора уже целую вечность.

— Джоунз! — сказал он. — Я не видел тебя так давно, что уж подумал, что ты расстался с жизнью. — Затем он бросил взгляд на товарищей Джерома Джоунза, и его глаза расширились еще больше. — Мистер Эмбри! Мистер Бэгнолл! Я и не знал, что вы объявились дома!

Последовали представления. Джером Джоунз замигал от удивления, когда Гольдфарб представил Наоми Каплан как свою невесту.

— Счастливец! — воскликнул он. — Нашел себе прекрасную девушку, и ставлю два против одного, что она не снайпер и не коммунистка.

— Э-э… нет, — сказал Дэвид. Он кашлянул. — Я не ошибусь, если предположу, что в недавнем прошлом ты не так уж плохо проводил время?

— Ты и половины не предположишь! — ответил специалист по радарам с непривычной искренностью. — Даже половины.

Гольдфарб узнал эту интонацию — так говорят о местах и делах, о которых не хочется вспоминать. Чем больше он думал об этом, тем больше ему хотелось отвлечься.

К стойке бара вернулась Сильвия с подносом пустых кружек.

— Боже мой, — сказала она, взглянув на вновь прибывших. — Посмотрите, кого ветер принес к нам. — Она инстинктивно пригладила волосы. — Где же вы, парни, болтались? Я думала… — Она не договорила, хотя ей в голову явно пришла та же мысль, что и Гольдфарбу.

— В прекрасном, романтичном Пскове. — Джордж Бэгнолл закатил глаза.

— Где это, как вы назвали? — спросила Сильвия.

— Если провести линию от Ленинграда до Варшавы, она пройдет недалеко от Пскова, — ответил Бэгнолл.

Гольдфарб мысленно представил себе карту.