Гарри Тeртлдав - Великий перелом

Земля на дороге рассыпалась под его сандалиями. Стрекозы пролетали мимо, выполняя маневры, недоступные никакому истребителю. Крестьяне и их жены гнули спины на пшеничных и просяных полях, занимаясь бесконечной прополкой. Если бы Нье был художником, а не солдатом, он остановился бы, чтобы сделать наброски.

Но он думал вовсе не об искусстве. Он думал о том, что японцы майора Мори слишком долго находятся поблизости от Пекина. Маленькие чешуйчатые дьяволы, если бы когда-нибудь им пришло такое в голову, могут использовать японцев против народного фронта точно так же, как гоминьдан использовал войска ящеров против Народно-освободительной армии. Это позволит маленьким дьяволам воевать с китайцами, не подставляя под пули свои войска.

Он ничего не имел против японского майора, нет. Он уважал его, как солдата, но это лишь ухудшало ситуацию: потенциально японец представлял большую опасность. Острая, как бритва, логика диалектики вела к неизбежному заключению: гнездо Мори должно быть ликвидировано как можно скорее.

— Это даже к лучшему, — громко сказал Нье.

Никто его не слышал, кроме пары уток, плававших в пруду. Если маленькие чешуйчатые дьяволы имеют достаточно соображения, чтобы понимать косвенные намеки, то исчезновение возможных союзников даст им понять, что народный фронт ведет против них не только пропагандистскую кампанию, но и активно действует.

Он добрался до Пекина к полуночи. Вдали слышались выстрелы. Кто-то боролся за дело прогресса.

— Что вы делаете здесь в столь поздний час? — спросил охранник-человек у ворот города.

— Иду к своему кузену.

Нье протянул фальшивое удостоверение личности и сложенную банкноту.

Охранник вернул удостоверение, но не деньги.

— Тогда проходите, — сипло сказал он. — Но если я увижу вас поблизости в поздний час, то подумаю, что вы вор. Тогда вам плохо придется.

Он взмахнул дубинкой с шипами, наслаждаясь своей крохотной властью.

Нье изо всех сил старался не рассмеяться в лицо охраннику. Вместо этого он нагнул голову, словно испугавшись, и поспешил мимо стража в город. До общежития было недалеко.

Когда он пришел к себе, Лю Хань гонялась за Лю Мэй по пустой столовой. Лю Мэй визжала от восторга. Она принимала это за веселую игру. Лю Хань выглядела так, словно вот-вот упадет. Она погрозила дочери пальцем:

— Ты пойдешь спать, как хорошая девочка, или я отдам тебя обратно Томалссу.

Лю Мэй не обращала внимания. По усталому вздоху Лю Хань было видно, что она не ожидала от Лю Мэй такого неповиновения.

Нье Хо-Т’инг спросил:

— Что ты собираешься делать с маленьким чешуйчатым дьяволом по имени Томалсс?

— Я не знаю, — сказала Лю Хань. — Хорошо, что ты вернулся, но трудные вопросы задашь в другой раз. А сейчас я слишком устала не только чтобы думать, но даже смотреть. — Она подбежала и выдернула Лю Мэй из-под опрокидывающегося стула. — Невозможная дочь!

Лю Мэй решила, что это забавно.

— Как там чешуйчатый дьявол, достаточно наказан? — настаивал Нье.

— Он никогда не будет наказан достаточно за то, что он сделал со мной, с моей дочерью, с Бобби Фьоре и другими мужчинами и женщинами, имен которых я даже не знаю, — яростно выкрикнула Лю Хань. Затем она несколько успокоилась. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что вскоре может быть полезно предъявить самого маленького дьявола или его тело их властям, которые обосновались здесь, в Пекине.

— Это должно быть решение центрального комитета, а не только мое, — сказала, нахмурившись, Лю Хань.

— Знаю.

Нье смотрел на нее с настороженностью. Она далеко ушла от крестьянки, горюющей из-за украденного ребенка. Когда стирались классовые различия, когда предоставлялись и поощрялись возможности развить свои способности, занять более высокий пост в Народно-освободительной армии, — случались удивительные вещи. Примером была сама Лю Хань. Вряд ли в своей деревне она вообще знала о существовании центрального комитета. Теперь она умела манипулировать им не хуже, чем ветеран партии.

— Я не стал поднимать этот вопрос перед комитетом. Я хотел вначале узнать твое мнение.

— Благодарю за заботу о моем личном мнении, — сказала она и посмотрела на Нье, размышляя. — Я не знаю. Полагаю, что я могла бы согласиться с любым решением, если оно поможет нашему делу против маленьких чешуйчатых дьяволов.

— Говоришь как женщина партии! — воскликнул Нье.

— Может быть, и так, — сказала Лю Хань. — Я должна согласиться с общим решением. Разве не так?

— Так, — согласился Нье Хо-Т’инг. — Ты получишь инструкции, раз ты этого хочешь. Я буду горд проинструктировать тебя лично.

Лю Хань кивнула. Нье сиял. Вовлекая в партию нового члена, он испытывал такие же ощущения, как миссионер, привлекший в лоно церкви новообращенного.

— Однажды, — сказал он ей, — ты займешь достойное место и будешь давать инструкции, а не получать их.

— Это было бы прекрасно, — сказала Лю Хань.

Она смотрела сквозь него — видимо, заглядывая в будущее. От этого взгляда Нье занервничал: не видит ли она, как приказывает что-то ему?

Его улыбка сползла с лица. Если она будет прогрессировать с прежней скоростью, такая перспектива не кажется совсем уж невероятной.

Топот конских копыт и стук железных шин двуколки всегда возвращали Лесли Гровса во времена до Первой мировой войны, когда эти звуки были обычными при перемещении из одного места в другое. Когда он отметил это, генерал-лейтенант Омар Брэдли покачал головой.

— Не совсем так, генерал, — сказал он. — В те времена дороги на удалении от городов не были замощены.

— Вы правы, сэр, — согласился Гровс. Он нечасто уступал в спорах кому-либо, даже атомным физикам, которые временами приходили скандалить в управление Металлургической лаборатории, но на этот раз должен был согласиться. — Я вспоминаю, тогда маленькие городки считали себя средними, а средние города — большими, если у них были замощены все пригородные дороги.

— Именно, — сказал Брэдли. — Ведь когда я был мальчишкой, а вас еще не было, никто и не знал ни об асфальте, ни о бетоне. Грунтовые дороги гораздо лучше для лошадиных копыт. Это было более легкое время во многих отношениях. — Он вздохнул, как любой человек средних лет, вспоминающий о днях своей юности.

Почти любой. Лесли Гровс был инженером до мозга костей.

— Грязь, — сказал он, — Пыль. Фартуки на коленях, чтобы не измазаться по уши, пока добираешься до нужного места. Навоза столько, что не отгребешь палкой. А сколько мух! Мне бы в то в старое доброе время — нормальный закрытый «паккард» на хорошем, ровном и прямом отрезке шоссе!