Я - Красный сын - Николай Миронов

Это была ювелирная работа. Одно неверное движение, чуть больше мощности во взгляде — и я прожгу не только плату, но и стол, и пол, и фундамент дома...

Мне приходилось балансировать на грани, контролируя дыхание и микродвижения зрачков. Благо, к этому моменту тренировки в лесу заметно выровняли контроль.

Я паял всю ночь. Мои руки двигались с точностью робота-манипулятора. Я собирал схему регенеративного приемника — капризную, сложную в настройке, но обладающую чудовищной чувствительностью.

К утру на столе стоял Он.

Уродливый «франкенштейн», собранный в корпусе из-под сигарной коробки, с торчащими лампами и ручками настройки, вырезанными из пробок.

Но для меня он был прекрасен.

Подумал бы я, что смогу создать нечто подобное ещё пару лет назад, будучи историком?

— Ты прекрасен.

Я бережно погладил приёмник.

Следом я вывел антенну на крышу, замаскировав медную жилу внутри обычной бельевой веревки — конспирация уровня КГБ, не иначе.

Надел тяжелые, эбонитовые наушники, доставшиеся от того же немецкого телефона.

Покрутил верньер.

*Треск... Свист... Вой космического ветра...*

И вдруг, сквозь хаос эфира, пробился голос. Чистый, с легким акцентом и невероятно далекий.

«...говорит Голос Америки из Вашингтона...»

«...BBC London calling. Here is the news...»

Вот оно!

Всё сработало.

Я откинулся на спинку стула и довольно закрыл глаза.

«Железный занавес» только что дал трещину, и я был этому чертовски доволен.

Чувствую себя Железным человеком.

*

Спустя несколько часов…

— Мрак.

Я снял наушники и устало потер виски.

Чем больше я слышал, тем тяжелее мне приходилось. Одно дело — знать историю по учебникам, где миллионы смертей упакованы в сухую статистику. И совсем другое — слышать её здесь и сейчас. В прямом эфире.

Слышать крики, панику и ложь.

Война в Корее была в самом разгаре. Я слушал сводки и холодел.

Генерал Дуглас Макартур, этот самовлюбленный «американский цезарь», открыто требовал сбросить от тридцати до пятидесяти атомных бомб на Китай, чтобы создать пояс радиоактивного заражения. Я слышал, как дрожали голоса дикторов, зачитывающих эти ультиматумы.

В Белом доме царила истерика. Трумэн был в бешенстве от наглости генерала, но я знал, почему он медлит.

В учебниках истории напишут, что президент проявил гуманизм.

Я же знал правду. Трумэн был лишь менеджером, нанятым реальными владельцами Америки.

Да, формально «ядерный чемоданчик» (которого тогда еще не существовало в нынешнем виде, но коды были) находился в его руках. Но за его спиной стояли тени. Уолл-стрит, ФРС, промышленные магнаты.

Ядерная война — это конец торговли. Мертвецы не берут кредиты, а радиоактивные руины не приносят дивидендов. Финансовые элиты, дергающие президента за ниточки, не дали бы ему нажать кнопку, пока это не стало бы вопросом выживания их капиталов.

Трумэн был зажат в тиски. С одной стороны — безумные генералы и ВПК, жаждущие крови и госзаказов. С другой — холодные, расчетливые банкиры, которые боялись потерять рынки.

Мир балансировал не на кнопке, а на весах, где взвешивали прибыль и риски. И я был единственным в этой комнате, кто слышал, как скрипят эти весы.

— Ха-а… И с этим мне придётся работать.

Европа, всё ещё лежащая в руинах, восстанавливалась по плану Маршалла, всё больше попадая в кабальную, наркотическую зависимость от доллара. Я буквально слышал, как скрипят шестерни новой геополитики, перемалывая суверенитет старых империй — Британии и Франции — в угоду новому хозяину.

В США в это время разгоралась истерия. Знаменитая «охота на ведьм». Сенатор Джозеф Маккарти искал коммунистов под каждой кроватью, в каждом голливудском сценарии и в каждом профсоюзе, безжалостно ломая судьбы людей.

Либералам моего времени, так тонко чувствующим «демократию» и «права человека», стоило бы пожить в этом благословенном 1951-м году. Им стоило бы увидеть своими глазами, как в «Цитадели Свободы» людей вышвыривают с работы, доводят до самоубийства и сажают в тюрьму просто за «неамериканские мысли».

Они бы быстро поняли то, что я осознал еще в прошлой жизни: свобода, равенство и демократия — это красивые ширмы. Яркие фантики для толпы. На деле же всё это — лишь инструменты власти. Жесткие, циничные игры кошельков.

Разница между тоталитаризмом и демократией зачастую была лишь в качестве маркетинга. Там били дубинкой по голове молча, здесь — под гимн о свободе.

— И ведь за годы почти ничего не поменялось.

Я отбросил философию и сосредоточился на практике. Состраданием делу не поможешь. Я не мог спасти всех, точно не сейчас.

Я жадно впитывал информацию. Английская речь, французская, немецкая, испанская.

Мой мозг впитывал лингвистические конструкции как сухая губка воду. Мне не нужны были словари. Я улавливал контекст, интонации, сленг, структуру предложений.

Неделя — и я перестал переводить в уме.

Месяц — и я мог бы сдать экзамен на переводчика-синхрониста в МИД, причем с закрытыми глазами. Я различал акценты: техасский, бостонский, оксфордский, баварский.

Я знал больше, чем первый секретарь райкома. Я знал больше, чем многие в Кремле, потому что у меня была полная картина с обеих сторон «Железного занавеса».

И картина эта была пугающей.

СССР в этой технологической гонке пока безнадежно отставал, пытаясь компенсировать качество количеством танков, сталью и фанатизмом людей, прошедших ад войны. Но против кремния и транзисторов, которые уже зарождались на Западе, фанатизм не поможет.

Это нужно было менять. И срочно.

Впрочем, во всём этом было и кое-что неприятное лично для меня.

Чувство потери контроля. Хотя, не скажу, что оно и прежде было сильно.

За месяц работы я засёк много странностей — военных объектов в СССР хватало, но больше всего внимания привлекли две области.

Первое — Эгейское море.

Когда я пытался «прослушать» сектор, пространство словно зацикливалось. Звуки повторялись снова и снова, как заезженная пластинка.

«Темискира».

Это было очевидно. Где ещё ей быть, если не в этом регионе?

В будущем принцесса Диана могла бы стать невероятно мощным союзником для того государства, которое я планирую построить. Но пока эта дверь для меня закрыта.

Второе — Атлантида.

Мой слух, усиленный приёмником, позволил уловить в помехах странные вибрации в самых глубоких впадинах Атлантики. Это было похоже на низкочастотный гул огромных механизмов. Скрежет металла, работающего под чудовищным давлением.

Для других может и странно, но я знал — Атлантида не была мифом. Под толщей воды скрывалась цивилизация, чей технологический уровень в некоторых аспектах мог уже сейчас потягаться с моими теоретическими выкладками.

Я посмотрел на звездное небо над украинским селом.

Земля 1951-го года — это не песочница для одного всесильного пришельца. Этот мир гораздо теснее и опаснее, чем