Андрей Посняков - Дикое поле

— Паспорт-то у тебя при себе, Василий?

— А как же!

— Так я вас у участкового сама зарегистрирую. Бабка его двоюродная, участкового нашего, Ондрейки, как раз напротив меня живет. Во-он дом ее. Соседка.

— Вот и славно будет, и славно, — выйдя на улицу, молодой человек обернулся, посмотрев на дом. — Ворошилова, 38. А большой у вас поселок!

— Три тысячи человек! — с гордостью подтвердила Глафира. — А с отдыхающими — и того больше. Две школы у нас.

— Да-а, — Василий согласно кивнул. — Много.

Потом взглянул на часы и, как-то виновато улыбнувшись, спросил:

— А ремонтная мастерская есть у вас? А то вот, встали.

— Хорошие у тебя часы. Небось, дорогие?

— Трофейные.

— А часовщик у нас есть, не думай. Сразу за правлением будка, там немного пройти — да увидишь.

— Вот и славно, тетя Глаша, вот и славно.

Первым делом молодой человек заглянул в будку часовщика, оказавшегося, вопреки всем общепринятым представлениям, не седым интеллигентного облика старичком-евреем, а молодым мосластым татарином с руками, что грабли.

— Часы чините?

— Ну, так написано же — «Ремонт часов», — оторвавшись от лежащего на столе брегета, резонно отозвался татарин. — Что хотите?

— Вот… — Василий быстро снял часы с руки. — Швейцарские… Отстают что-то.

Часовщик сдвинул со лба лупу:

— Так их хоть иногда чистить надобно. Оставляйте, почистим. Минуточку подождите, я оформлю квитанцию.

— А скажите, долго чистить будете?

— Завтра готово будет… может быть, даже сегодня к вечеру.

— Отлично! Только знаете… я, наверное, лично не смогу забрать — дела. Приятеля попрошу — зайдет. Естественно, оплачу все вперед…

— Платите. Вот, по квитанции. Паспорт давайте. Ага… Ганзеев Василий Николаевич, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения… прописан… Ого! Из самого Ленинграда к нам?!

— Из самого.

— Места у нас тут хорошие. И рыба… Рыбы — завались. Значит, улица Ворошилова, дом тридцать восемь… у Глафиры, что ли, остановились?

— А вы ее знаете?

— Кто ж тетку Глашу не знает? Ладно… вот вам квитанция, приятелю своему передадите…

— Ой! Он такой безалаберный, приятель-то… запросто потерять может. Ну, ежели что, фамилию мою назовет… и прозвище школьное — «Капитан Грант».

— Это по кинофильму, что ль?

— По Жюль Верну.

Простившись с часовщиком, Василий уселся в тенечке, на лавочку, покурил, любуясь большими портретами передовиков и красиво оформленным политстендом, ярко критикующим «фашистскую клику Тито», после чего справился у прохожих, где «Сельмаг», выбросил окурок в урну и быстро зашагал к магазину, где приобрел парусиновые туфли за семьдесят пять рублей и за сто двадцать — легкие чесучевые брюки.

Вернувшись на Ворошилова, переоделся, потом сходил на пляж, выкупался, снова вернулся домой и, завалившись на софу, блаженно вытянул ноги. Закурил, выпуская дым в распахнутое настежь оконце, скептически улыбнулся, глянув на туфли и брюки:

— Еще пара-тройка подобных покупочек — и половину отпускных как корова языком.

— Василий! — вежливо постучала в дверь хозяйка. — Давай-ка ужинать, пора уж.

— Сейчас иду, тетя Глаша.

Вытащив из чемоданчика бутылку водки, молодой человек причесался перед висевшим на стенке зеркалом в черной дощатой раме и, надев свежую майку, явился к столу… где, окромя всей прочей снеди, уже поблескивал массивный тускло-зеленый штоф.

— Самогон? — ухмыльнулся Василий. — В смысле — горилка.

— Она, родная.

— Так, может, все-таки для начала водочки? За мой приезд.

— Можно и водочки, — тетка Глафира пододвинула стопки. — Ну, наливай… Эй, давненько такой не пила. Небось, дорогая?

— Шестьдесят целковых.

— Да уж… недешевая.

— Ну, будем, тетя Глаша!

— Будем.

Так вдвоем и просидели весь вечер, ели, пили, слушали радио, а больше — болтали. То есть болтала-то главным образом Глафира, а ее молодой постоялец слушал, время от времени задавая вопросики.

— Теть Глаша, а что это у вас там за забор, напротив песчаной косы? Профилакторий какой или что?

— А-а-а, вон ты про что! Профилакторий и есть. Но — закрытый. Для особенно крупных начальников, нам туда соваться заказано.

— Вон оно что! И из местных никто там не работает? Ну, в сторожах там, санитарках, медсестрах?

— Никто, Вася. Говорю же — союзного подчинения профилакторий. Охрана вся вооружена, никого постороннего и близко не пускают! И правильно, мало ли какой теракт? У нас ведь тут, в степях, кого только нету! Казаки-красновцы, что с немцами не успели уйти, крымские татары беглые — ну, кто выселяться не захотел, сбег.

— Да уж, да уж, — понятливо покивал молодой человек. — Вижу, у вас тут не забалуешь. Ну, тетя Глаша… на посошок, да спать? Темно уже, хоть глаз выколи.

— А тут всегда так, это ведь у вас, в Ленинграде, говорят, летом ночи белые.

Улыбнувшись, Василий отправился спать, а утром, проснувшись и наскоро перекусив свежим творогом, взял полотенце и сразу же отправился на пляж.

— Вася! — выглянув в окно, закричала тетка Глафира.

Постоялец замедлил шаг, оглянулся:

— Да, теть Глаша?

— Я ведь сегодня на рынок опять… Как явишься — ключ вон тут, за рукомойником будет, на гвоздике.

— Хорошо, тетя Глаша, найду.

Пляж еще был пустынным, не считая отправлявшихся за уловом рыбаков, и ленинградец, быстро выкупавшись, с удовольствием улегся на теплый песочек, любуясь колхозными баркасами под белыми парусами. Конечно, не особенно-то они были и грациозны, но все-таки — паруса, романтика! Еще б матюги убрать, да треск двигателей, да запах солярки… Ага, а вон мотобот проскользнул… красивый такой, и тоже с парусом — косым, как у шхуны. И на корме крупными белыми буквами — «Эспаньола». Ну, прямо «Остров сокровищ».

Молодой человек вернулся на Ворошилова к обеду и, уже подходя к дому, заметил сидевшего на лавочке человека в светло-сером костюме и белой, распахнутой на груди, сорочке. Крепенький такой мужичок с седыми висками и круглым, тщательно выбритым, лицом.

— Здравствуйте. Не подскажете, Глафира Петровна когда явится?

— Да скоро. Вы в дом-то заходите, подождите.

Взяв за рукомойником ключ, Василий снял навесной замок:

— Вот. Посидите пока на веранде. Может, кваску?

— Лучше уж водочки! — тщательно затворив за собой дверь, улыбнулся мужик. — Ладно, шучу. Ну, здравствуй, Василий!

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Полковник уже… Да ты не журись и не вытягивайся… Дай-ка, хоть тебе обниму… Сколько ж мы не виделись-то? С фронта!