В. Бирюк - Прыщ

— Попадёмся. Тебя — выругают, меня — выпотрошат.

— Ты… Ты струсил?!!! Ты ради меня… Испугался?! Я думала — ты уже…! Настоящий, взрослый, отважный… А ты… прислужничек трусоватый…

— Кабы я пугался — ты бы тут не лежала, не потягивалась бы довольная. Но меру даже и собственной дурости — надо знать.

— Фи! Какой ты… расчётливый. Будто купец с аршином: столько любви — можно, столько — нельзя.

Вдруг она развернулась ко мне, и хитренько, не поднимая глаз, что-то рисуя пальчиком у меня на голой груди, поинтересовалась:

— Ваня, а ты… ты кто?

Факеншит! Мне такой вопрос в подобной ситуации не так давно Гапа задавала. Я же помню — чем дело кончилось! Но приступать к обучению «верховой езде»… Не так сразу, мне бы хоть четверть часа…

— С чего такой интерес?

— Ну… первый раз, когда мы с тобой… на тебе был ошейник, ты прятался от моего брата, князя Давида, от слуг теремных. И выглядел как… испуганный, тощий, ободранный… беглый мальчишка-холоп.

Во как. А я-то думал, что весь из себя крутой и благопристойный. Хоть и со странностями.

— Второй раз тебя увидела, когда ты подарки мои вернул. Хитро и прибыльно. И был ты… слуга ушлый да изворотливый. Наглый сопляк-выскочка из челяди старика-деревенщины.

Неправда ваша! Какой же Аким — деревенщина? Хотя, если вспомнить, как мы одеты тогда были…

— Ныне вот третий раз встретились. Ты уже — боярский сын. Меня вот… от лютой смерти спас… И вообще… Вот-вот — мужем добрым станешь, сам шапку получишь. Будешь суд да расправу чинить, дружины в битвы водить.

Она ещё чуть-чуть порисовала пальчиком и, вскинув на меня взгляд, спросила. Вроде бы в шутку, но напряжённо:

— А в следующий раз? Кем обернёшься? В корзно красном явишься? А? Может и руки моей просить у отца будешь? Может, мне подождать чуток, не ходить под венец нынче?

Какой дурак выдумал легенду о романтичности женщин?! Ну, может, и — «да». Если — «до того». А вот «после того как»… женский прагматизм, в отличие от оргазма — существенно опережает мужской. Я ещё не отдышался, а она уже фасон свадебной фаты прикидывает.

— А что, принцесса, к тебе уже и сватов засылали?

Она отвалилась на спину рядом со мной и, задумчиво перебирая своими пальцами — мои, глядя в темноту потолка, чуть освещаемого проблесками огня от каменного очага в углу моего чулана, сообщила:

— Сватов давно засылают. Ещё до моего рождения. Дочь князя в жёны взять — всегда охотники есть. Хоть какую. А нынче — косяком идут. Отец-то мой… А я у него — старшая. Первая невеста на всей Руси. А у меня уже возраст подошёл. Вот отец и думает. Выбирает — с кем из владетельных домов породниться. Только у соседей, у мадьяр Арпадов и ляхов Пястов — уже рюриковн много. Комнины и Гогенштауфены — женатые или маленькие совсем… Не знаю… Отец, конечно, зла мне не желает, но какие-то все женихи… старые да корявые. Или — сопливые. Или — худородные да бедные. Мне в какое-то захолустье немецкое идти… к этим схизматам. Ещё и веру их принимать. «Богородицу» на латыни… «Аве Мария»… — экое убожество.

— А ты, принцесса, не ходи.

— Как это? Что я, дура что ли?! Да ну, против воли отца… Глупость несуразная… Ваня, а почему ты меня всё время принцессой зовёшь? Принцесса — это дочь короля. Короли только у латинян. Я — княжна.

— Принцесса — не только дочь короля, но и жена принца. Дай-ка ладошку. Вот, линия судьбы показывает однозначно: быть тебе принцессой.

Я перекатился на неё, накрыл, прижал всем телом. О-ох, до чего же… сладко… кожей к коже прикоснуться… Не «рукавами», а всем… Да, уже отдохнул. Продолжим. И предсказание — тоже.

— Выйдешь ты замуж за принца. Хочется?

— О-ой. Да.

— За молодого, красивого.

— О-ох…

— Не такого как я, но тоже красавчика.

— Ну ты-то себе… о!

— Неутомимого любовника. Почти как я.

— Да уж… о-о-о…

— Веселого да ласкового.

— А-ах… Продолжай!

— Венчанного и законного.

— О-ох… Ещё!

— И станешь ты королевой.

— А-а-а-а!

Потом она лежала на боку, смотрела в огонь моей каменки, чему-то улыбалась… вдруг подскочила:

— Ой, господи! Время-то! Наши-то уже с вечерни пришли! Хватятся меня! Ой, быстро-быстро!

Одевается она… как спецназ по тревоге.

— Как я выгляжу? Платки правильно? Всё, завтра прибегу.

Чмокнула на прощание и умчалась. Я глядел, улыбаясь, ей в след. Вот же: хоть и княжна, а человек, вроде, неплохой. Хотя — с заморочками.

Падал снег, на дворе было темно и пустынно. Только какая-то тень мелькнула за углом. Хорошо с ней. Радостно. Завтра надо будет как-то разнообразить, пару уроков преподать. Научить кое-чему — ей по жизни пригодится. Сейчас — приятно будет, там… там видно будет.

Хорошо быть пророком, когда учебники истории почитывал. Истории, которая для меня прошлое, а для неё-то будущее. Но и Елена Ростиславовна оказалась прозорлива: в следующую нашу встречу я специально нарядился в корзно, дабы порадовать исполнением её предсказания. А вот своё тогдашнее будущее… «Нет пророка в своём отечестве», а уж пророка в собственной жизни…

Я уже спать лёг, когда во входные двери оружейки вдруг настырно заколотили. Нервы… ни к чёрту — без кольчужки на плечах и «огрызков» в руках — никуда.

— Кто там?

— То я, Добробуд, пусти.

Чего-то я спросонок не догоняю. Чего ему тут делать? Тем более — глухой ночью… Ага, он там голос подаёт, а вокруг стоят злые мужики с рубяще-колющим. А вот и фиг вам! Прогрессист — он во всём прогрессист.

Отодвигаю засов, дверь дёргают и… и нефига! Потому что — цепочка! Прогресс, факен его шит, на ровном месте! Точнее — на двери.

За эти дни, озаботившись собственной безопасностью, я поставил на двери цепочки. Ну, такая ж простая вещь: с одной стороны — крючок на цепи, с другой — железная пластина с прорезью под этот крючок. Или как у меня: пластинка от разбитого ламелляра по краю наискосок сточена, две пластины в стык к косяку прибиты. Элементарно. Но — новизна!

Здесь обычно делают окошечко, в которую высовывается бородатая морда и грязно ругается. Просто напрашивается ткнуть в глазик! Почему дверных или, там, воротных цепочек не делают… ни туземцы, ни попаданцы… Не додумались, наверное.

При внимательном разглядывании в открывшуюся щель Добробуда, обнаружилось странное — он был один. Очень взволнованный и испуганный.

— Не, Иване, я внутрь не пойду. Я это… чтобы никто не видал. Тут… это… дело такое… увидит кто — беда будет.