Новый каменный век. Том 2 - Лев Белин

И вот, наконец-то, увижу.

Сразу после входа в тамбур из шкур, навешанных на жерди, был ещё один — низкий, завешенный плотной шкурой. Я пригнулся, отодвинул её, и воздух ударил мне в лицо. Тёплый, влажный, насыщенный тысячами прожитых здесь жизней. И тут же новый запах. Это был душок горячего жира и тлеющего мха.

— Невероятно… — прошептал я, затаив дыхание.

Передо мной открывался обширный скальный проход, уходящий куда-то вглубь и расходящийся несколькими коридорами. Свет исходил от каменных «светильников» — плоских плит с углублениями, где лежали утрамбованные кучки мха, пропитанные жиром и, судя по запаху, пчелиным воском. Оранжевые неровные язычки пламени размером с ноготь мерцали, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я прошёл дальше с открытым ртом. Стены — все они были изрисованы. И я понимал, что это не просто рисунки. Через искусство рассказывалась история: предки передавали свои знания, учили потомков. Охрой, углём, белой глиной, чёрной землёй изображали они животных и людей, образы и даже какие-то абстрактные, сложные для понимания символы.

Я застыл на месте, забыв обо всём. Профессор Коробов, видевший Альтамиру, Ласко и Шове в стерильных репликах и на страницах учебников, растворился. Казалось, остался только Ив, человек плейстоцена, чьи глаза видели больше, чем образованный учёный.

Вот гигантский олень. Его грудь, бёдра и холка были отмечены точками. «Места, куда бить, — пронеслось у меня в голове. — Чтобы дротик вошёл в сердце или перебил аорту. Чтобы зверь умер или хотя бы упал быстро, не уходя далеко».

Это уже была инструкция. Такой вот первобытный учебник охоты. Можно даже считать это начальным пониманием анатомии — ведь точки располагались не просто так, а со знанием дела.

Чуть дальше изображалось стадо оленей, и каждый отдельный зверь был выведен одной непрерывной линией. Они будто неслись по стене, и стремительность их бега передавалась с изрядным мастерством — манипуляцией толщиной и насыщенностью штриха. А рядом, среди них — человеческие фигурки с копьями и дротиками. Но не как охотники, а как часть этого бега, этого великого круговорота «преследующий — преследуемый».

И тут я увидел то, что заставило моё сердце ёкнуть с новой силой. Не просто сцены. Знаки. Засечки, кресты, волнистые линии, спирали, ряды точек. Раньше, в моём прошлом, я ломал над ними голову, выстраивая теории. Теперь же, глядя на них при свете жировых ламп, я чётко видел карту. Некоторые из этих символов и пометок уже были в моей голове, а «прошивка» позволяла сопоставить их с удивительной скоростью.

Вот этот большой полукруг с точкой внутри — это зимняя стоянка и пещера. От неё идёт рваная линия, которая затем встречается с другой, волнистой, — похоже на путь к реке и саму реку. Рядом — группы коротких чёрточек, изображавших сосновый бор. Дальше другой полукруг, поменьше, но уже с засечками, похожими на лучи, — летняя стоянка, куда мы должны двинуться. А вот эти пересекающиеся линии похожи на тропы миграции стад. Крестики — места удачных засад. Круги, испещрённые точками… возможно ли? Солонцы? Места, где эффективнее всего ставить силки, ведь туда неизменно будут идти звери лизать соль.

Я буквально видел, как сюда год за годом наносились пометки, несущие в себе опыт. Всё, что было когда-то лишь научной гипотезой, теперь становилось фактом.

— Они говорят с теми, кто умеет слушать, — прозвучал рядом тихий скрипучий голос.

Я вздрогнул. Рядом удивительно тихо подошёл Сови. Он не смотрел на меня. Он смотрел на рисунки, и в его взгляде читалось… благоговение?

«Кто умеет слушать?» — подумал я, прокручивая его слова. — «Похоже, Сови — хранитель этого места. И, скорее всего, главный толкователь. Ну да, пространство-то сакральное, а чтобы понимать и помнить каждый смысл, каждый образ, нарисованный предками, нужен незаурядный ум. И шаман им обладает».

— Да, — выдохнул я. — Они говорят о многом. О тропах, о зверях…

Сови кивнул, медленно проводя костлявой рукой по воздуху перед изображением оленя, не касаясь стены. Люди племени, собиравшиеся в глубине зала, казалось, не обращали на нас внимания, проходя мимо.

— Ты видишь это, Ив. Я знал, что ты видишь.

«Это же как раз шанс договориться за Ваку. Но прямо не стоит, нужно действовать тоньше. Тогда можно будет свалить всё на неверное толкование или, на крайний случай, на воспитание соколов. Не одним же им представать новаторами», — принял я решение говорить с Сови его же языком.

— Дух Белого Волка, — начал я осторожно, — он даровал волчонка. Но… взамен и ему требуется дар. Но не такой, каким была выпрошена жизнь для Ранда и меня. Другой дар.

Сови медленно повернул ко мне голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

— Духи всегда чего-то хотят. Крови. Костей. Нутра. А может, и истории.

— Этот дух… он хочет молока, — сказал я, подбирая слова. — Такого, каким женщина кормит дитя. Не крови, что таит плоть, а той, что даёт жизни расцвести. Чтобы его дитя, его плоть в этом мире, окрепло.

Сови замер. В его глазах мелькнуло что-то. Понимание? Интерес? Расчёт?

— Странная жертва для Волка. Волк пьёт кровь, а не молоко. Разве что… разве что волчица.

— Волчица кормит своих волчат, — подхватил я. — А этот волчонок… он один. Ему нужна… волчица из другого стада. С рогами закрученными или прямыми, что скачет по горам. И чтобы давала молоко.

«Не думал я, что придётся говорить настолько образно. С одной стороны — бред какой-то. А с другой — всё по делу», — подумал я про себя.

— Найти такую… и живой привести… — Сови покачал головой, и в его жесте было не отрицание, а сознание сложности. — Охотник берёт мясо. Не молоко.

— Для обычной охоты — да, — согласился я. — Но это жертва. Особенная. Может, сильнейший из охотников, чьё зрение лучше всех, а нюх острее, сможет угодить духу? Вака… он видит следы как никто. Он мог бы найти подходящую… волчицу из другого стада.

Я впился в Сови взглядом, пытаясь прочитать его мысли. Он смотрел куда-то в пространство между нами, будто наблюдая за невидимыми нитями.

— Вака… его дух сейчас тёмен, — произнёс Сови витиевато. — Его сын лежит сломанный. Может, такая жертва… жертва ради дитя волка… помогла бы и его дитя?

Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та самая расчётливая двусмысленность, которую я надеялся