Знамя - Арсений Громов
— Доучились, отец, — сказал Корнев. — Кровью. Самой дорогой ценой. — Он смотрел на запад, где замыкалось кольцо. — Но доучились. И теперь обратно немцу этой науки не отдадим. Будем гнать его этой наукой до самого его логова.
Поток раненых в эти дни был — Корнев знал это по опыту — потоком наступления: пулевые, осколочные от арьергардного огня, раны встречного боя с теми, кто пытался прорваться из кольца. Меньше, чем под Курском или на Днепре, но непрерывный, потому что наступать — это тоже умирать, лицом вперёд. И Корнев работал, как всегда, и пенициллин шёл потоком, и смертность держалась низкой, и он вытаскивал тех, кого ещё года полтора назад не вытащил бы.
* * *
А в самом потоке раненых Корнев читал, как по книге, всю переменившуюся войну — и однажды эту книгу ему прочёл вслух один пожилой пехотинец, которого он вытаскивал из шока.
Боец был тяжёлый — осколочное, кровопотеря, — но Корнев его вытащил: кровь, плазма, пенициллин, всё, что три с половиной года назад показалось бы чудом, а теперь было рутиной. И когда боец пришёл в себя и понял, что будет жить, он сказал слабым голосом, оглядывая корневский пункт — тёплый, налаженный, с кровью наготове, с инструментом:
— Доктор… а ведь в сорок первом-то я бы у тебя помер. Помнишь сорок первый? Я-то помню — я с самого начала. Тогда как было? Ранят — лежишь на снегу, ждёшь, пока подберут, а подберут — везут за тридевять земель, а довезут — резать без наркоза, без крови, без ничего. Помирали от пустяка. А теперь — гляди. Меня уж, считай, не было, а ты — раз, и вытащил. Кровь льёшь, лекарством этим колешь. Откуда что взялось, а?
— Жизнь научила, отец, — сказал Корнев привычно, как говорил всю войну на этот вопрос. — Дорого научила. Кровью. Каждую вот эту склянку с кровью, каждую ампулу — оплатили те, кто в сорок первом помер от того, от чего ты сейчас не помрёшь. Они нас этому и научили — своей смертью. Мы потому теперь и вытаскиваем, что тогда не умели и хоронили.
Боец помолчал, переваривая.
— Выходит, — сказал он медленно, — те, кто в сорок первом полегли, — они меня сейчас спасли? Тем, что мы на них научились?
— Выходит, так, отец, — сказал Корнев тихо, и в этих простых словах раненого было то, что он сам носил всю войну. — Мёртвые живых спасают. Через то, чему мы на них, потерянных, выучились. Так оно и есть. Каждый, кого мы теперь вытаскиваем, — это и за тех, кого тогда не сумели. Они не зря легли. Они вот в тебе, спасённом, и живут.
И боец задумался над этим, и притих, а Корнев пошёл к следующему, унося в себе эту простую, выстраданную правду: что вся его наука, весь пенициллин, вся отлаженная теперь машина спасения — оплачены теми, кто лёг в сорок первом и сорок втором, кого он нёс в коленкоровой тетради. Мёртвые спасали живых. Список имён работал — не только памятью, но и наукой, что на той страшной цене выросла. И это было, может, лучшим оправданием всех потерь: что они не впустую, что на них выучились спасать, и теперь спасённые живут — и за себя, и за тех.
А поток шёл, и Корнев работал, и армия добивала окружённую группировку с тем спокойным, страшным мастерством, которого не было в сорок первом и которое выросло из крови сорок первого. Четвёртый котёл за войну сходился буднично, по-рабочему, — и в этой будничности был весь пройденный путь от воронки на Богородицком поле до этой чужой земли за Прутом.
* * *
А потом случилось то, чего Корнев ждал наперёд и что всё равно поразило всех вокруг: Румыния повернула оружие.
Двадцать третьего августа в Бухаресте свергли диктатора, и новое правительство объявило, что выходит из войны и поворачивает против Германии. Вчерашний враг, на чьей земле они дрались, за одну ночь стал — пусть не другом, но уже не врагом; а кое-где и союзником: румынские части начали разоружать немцев, оборачивать стволы на запад, на тех, с кем ещё вчера стояли в одном строю.
Для бойцов это было дико и непонятно. Как так — вчера стреляли в нас, а сегодня с нами? Кому верить? Корнев слышал в медсанбате злые разговоры: «перекинулись, шкуру спасают», «теперь они, вишь, союзники, а сколько наших положили». И понимал эту злость, и не осуждал её. Но сам смотрел на это иначе — тем взглядом, что давало ему знание наперёд и знание истории вообще.
— Чего хмуришься, доктор? — спросил Лагода, объявившийся в те дни в дивизии по своей смершевской надобности (а у СМЕРШ в дни, когда целая страна перекидывается, работы было выше головы — проверять, кто и впрямь повернул, а кто притворился). — Не рад, что румын с нас слез и на немца полез?
— Рад, Лагода, — сказал Корнев. — Меньше нам крови — это всегда хорошо. Просто думаю… — Он помолчал. — Вот так оно и сыплется, лагерь-то ихний. Не от одной нашей силы — от того, что гнилой он изнутри. Союзники от Гитлера побегут один за другим, как крысы с тонущего корабля, ещё до конца. Это, Лагода, тоже знак: всё, надломился их мир. Не только армию ломаем — весь их сговор разваливается. — Он посмотрел на запад. — Дальше быстрее пойдёт. Один за другим отвалятся. А в самом конце он останется один, в своём логове, со своими фанатиками, — и там мы его и добьём.
Лагода посмотрел на него с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением.
— Ты так говоришь, доктор, — сказал он тихо, — будто газету завтрашнюю читал. — Он усмехнулся, махнул рукой — привык не спрашивать. — Ладно. Не отвечай, знаю — «после расскажешь». — И, помрачнев, перешёл к делу, ради которого, видно, и пришёл: — А я к тебе, доктор, не зря. Разговор есть. Про твоего знакомого. Майнхарда.
У Корнева привычно похолодело внутри.
* * *
— Жив он, — сказал Лагода, понизив голос. — Подтвердилось.