Граф поневоле - Павел Барчук

— Нет, — сказал я.

Шепилов даже бровью не повёл.

— Андрей Павлович, — заговорил он ублюдочно спокойным, доверительным голосом, — я понимаю, у вас с этим местом связаны личные воспоминания. Правда понимаю. — Мудила чуть подался вперёд, интонации стали ещё мягче. — Ваша супруга, упокой господь её душу, создала производство, и вы теперь держитесь за него как за единственную реальную память о близком человеке. Но давайте поговорим по-взрослому. Вы используете не всю территорию. Только часть. Ту, где Елена Константиновна поставила свой мыловаренный заводик. Очень скромный, согласитесь, заводик. Сорок восемь наименований, двенадцать человек персонала, оборот…

Он назвал оборот. До копейки. Это уже интересно.

Думаю, можно предположить, откуда у налоговой вообще появился интерес к моей персоне. Если Виталий Борисович обладает данной информацией, он точно мог её использовать в личных целях. Разговор о продаже земли идёт уже не первый месяц. Сначала это были сторонние люди, которые «советовали» заключить сделку с Шепиловым. Потом появился его финансист. Потом юрист. Все они были благополучно посланы на хрен. Теперь со мной говорит большой босс.

— Точно такое же производство вы откроете где угодно в области, — продолжал увещевать меня Борисыч. — А на эти деньги — три производства. Новых, с современным оборудованием.

— Открою, — согласился я.

— Так в чём вопрос?

Я посмотрел внимательно в его водянистые, блёклые глазёнки. Молча. Про себя подумал — тебе, кретину, эту причину не понять.

Молчаливый спутник Шепилова вдруг поднялся. Коротко кивнул Виталию Борисовичу и двинул к выходу. Мне было совсем не интересно в тот момент, куда его понёс чёрт. А зря.

Просто вопрос Виталия Борисовича всколыхнул кое-что старое и больное.

С начала нулевых и до 2020-го я занимался банкротством. Не «физиками» — там слишком мало денег. Моими клиентами были заводы, строительные организации, холдинги. Ко мне приходили, когда предприятие уже летело в пропасть, а кредиторы точили ножи. Уходили — чистыми, с нехилой финансовой подушкой, спрятанной так хорошо, что ни одна сволочь не подкопается.

Я вытаскивал из процесса банкротства всё, что можно, и половину того, чего нельзя.

У меня было своё агентство, деньги и связи. Номера телефонов таких людей, о которых обычные граждане даже не догадываются. Стоило мне нажать кнопку вызова, эти люди мгновенно отвечали на звонок. Я завёл «друзей» в судах, в ментовке, в прокуратуре, в БЭПе. В те времена по-другому невозможно было работать. За любым крупным делом стоял либо человек в спортивном костюме, либо человек в погонах, а чаще оба разом, и каждый хотел своё.

В нашем кругу меня прозвали Могильщиком. Погоняло так себе, но точное: если я брался за дело, все претензии кредиторов оказывались похоронены за год.

А потом, восемь лет назад, Лена нашла эту чёртову землю и решила, что статус домохозяйки её больше не устраивает. Она захотела работать на себя. Варить мыло. Мыло!

Сначала я не принял это всерьёз. Мало ли, чего женщине стукнет в голову — детей нет, может, с тоски исполняет. Дал денег, велел считать расходы и настроился через год по-тихому закрыть мыльную богадельню с минимальными потерями.

Мастерскую она назвала «Щёлок». Я сказал — название идиотское. Она ответила, что я ничего не понимаю.

Лена была права. Я не понимал ничего. Потому что через два года её не стало и шкала моих ценностей сильно изменилась.

Сначала хотел закрыть производство. Приехал туда на девятый день, сел на табурет у стола с формами и просидел до утра. А утром открыл её тетради. Сам не знаю, зачем.

Она писала от руки. Всё: рецептуры, температуры, сроки выдержки, пометки на полях. «Не то, воняет». «Не торопиться, дура». «Андрею не показывать — будет ржать».

Шесть лет прошло с того дня. Я научился варить это проклятое мыло. Омыление, щёлочь, температура, отливка, выдержка — всё это вошло в мою жизнь. Мудила Борисович прав — двенадцать человек, сорок восемь позиций. Но он не в курсе, что каждую партию я проверяю сам, прежде чем её отправят.

Свою юридическую контору со всеми филиалами продал в тот же год одному коллеге. После лениной смерти всё это казалось каким-то… пустым, что ли. Бабки перестали радовать вообще. Внезапно выяснилось, с ними прикольно, когда ты зарабатываешь бабло для кого-то. А для себя… Ну не жрать же их на самом деле. За предыдущие годы накопил прилично.

Мыловаренный заводик стал моим единственным делом, увлечением и памятью о человеке, который очень неожиданно ушёл от меня насовсем. Резко ушел, без подготовки, без предупреждения.

А теперь скажите: как объяснить человеку в костюме за пару тысяч евро, что у этого куска земли нет цены?

Никак. Не поймёт. Я бы сам не понял лет десять назад.

— Просто не хочу продавать, — сказал вслух, глядя Шепилову в глаза. — Без объяснений причин. Поищите другой объект для покупки.

Он подумал. Глянул на пустой стул, где недавно сидел его молчаливый напарник. Еле заметно дёрнул плечом.

Я ожидал какого-то продолжения, но ошибся. Шепилов не стал уговаривать. Не поднял цену. Не сказал «подумайте до пятницы». Кивнул, забрал папку — так же, двумя пальцами, — и посмотрел на часы.

Я вежливо откланялся и вышел из ресторана. На этом встреча закончилась.

Теперь настроение было гаже некуда. Как в том старом анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался.

Вроде бы все точки над «и» расставлены, но ощущение, что источник моих проблем, которые вот-вот обрушатся на производство, связан с Мудаком Борисовичем, стало сильнее.

Дворник скрипнул по стеклу особенно мерзко и выдернул меня из размышлений.

Ладно, Ремизов. Разберёшься. Не в первой. Ты просто устал, ты злой, у тебя богатая фантазия и профдеформация размером с самолётный ангар. Тебе только мерещится, что встреча была странной. Что Шепилов имеет отношение ко всем бедам. И что налоговую натравил тоже он. А даже если и так — пошёл он на хрен. Всё решу.

Потянулся к бардачку. Там лежал пробник — размером со спичечный коробок. Лавандовый. Самая первая Ленина серия, сделанная ещё на кустарной форме, с кривым краем. Шесть лет вожу этот кусок мыла с собой.

Вытащил, поднёс его к лицу, понюхал, покрутил. Псих психом, честное слово.

— Ну и что скажешь? — спросил вслух. — Я его послал. Ты бы, наверное, орала, что муж у тебя упрямый козёл