Звоните Манькову! - Денис Деев
Между вторым и первым этажом я столкнулся с соседкой.
— Привет, студент! — озорно поздоровалась Люда. — Как жизнь молодая?
Я поднял глаза, и эта самая жизнь начала стремительно налаживаться. Люда. Старше меня лет на пять, но в свои двадцать я пускал на нее слюни, как пудель на сосиску. Было от чего. Высокая, точеная фигура. Кожаная мини-юбка, в которую в девяносто втором году одевались только слишком рисковые или очень уверенные в себе девчонки, и пушистый белый полушубок. Она выглядела как Снегурочка. Но не из детской сказки, а для тех серьезных дяденек, кто вел себя в этом году ну очень хорошо. Начес на платиновых волосах стоял насмерть, залакированный, наверное, целым баллоном «Прелести». В голубых глазах играли бесенята. Люда всегда находилась в состоянии искрящегося веселья, что сильно раздражало местных бабок.
— Да… не очень, — ответил я.
Она остановилась на пару ступенек выше. Мой взгляд, помимо воли, уперся в ее стройные ноги, обтянутые дефицитными колготками. Двадцатилетний Олежка внутри меня затрепетал. Маньков в свои «за пятьдесят» мысленно оценил стоимость ее полушубка и прикинул, кто мог его купить.
— А чего так? Двойку получил? — улыбнулась Люда, обнажив идеальные белые зубы.
Соседи Люду недолюбливали и распускали про нее грязные слухи. Олежка им, конечно, не верил. Настолько не верил, что однажды собственноручно стер второе слово в надписи «Людка шалава» на стене между этажами. Взрослый Маньков иллюзий не питал. Женщины в таких полушубках в начале девяностых просто так «на работу» по ночам не ездили. Но осуждать ее я не собирался — каждый выживал как мог.
— Дядю Мишу встретил, — буркнул я, возвращаясь в реальность.
— Стряс с тебя на бутылку? — участливо нахмурилась соседка.
Я промолчал. Люда всё поняла без слов — попала в болевую точку.
— Вот урод! — она искренне возмутилась, и ее глаза сверкнули. — Ничего, студент, не расстраивайся! Сегодня ушло — завтра придет! Я бы с тобой поболтала, но мне на работу пора. Опаздывать нельзя. Пока-пока!
Она легко спорхнула вниз по ступенькам. Когда она проходила мимо, меня накрыло густой волной настоящих французских духов. Не дешевой польской подделкой с рынка, а дорогим парфюмом, купленным в валютной «Березке».
Поднявшись на свой этаж, я вставил ключ в скважину. Замок привычно заело, и, чтобы провернуть механизм, пришлось дернуть обшарпанную дерматиновую дверь на себя — рефлекс, вбитый на подкорку тридцать лет назад, сработал безупречно. Щелчок.
Дверь открылась. В тесной прихожей горел свет. И силуэт…
Я шагнул вперед и обнял маму. Крепко, уткнувшись лицом в ее теплое плечо. В моей прошлой жизни я видел ее в последний раз семь лет назад. В пропахшей хлоркой больничной палате, откуда она так и не вышла.
— Олежка, ты чего⁈ — маму мой внезапный прилив нежности откровенно напугал. Для нее я ушел десять минут назад. По моему внутреннему «таймеру» прошло тридцать лет.
Она неловко похлопала меня по спине и отстранилась, вглядываясь в лицо. Под ее глазами залегли глубокие тени. Сейчас передо мной стояла сорокалетняя женщина. Еще красивая, но раздавленная навалившимся бытом и предательством сбежавшего во Вьетнам мужа.
Ее взгляд тут же скользнул по моим пустым рукам.
— А где макароны? Магазин закрыт был?
Ох черт! Мои глобальные проблемы с перемещением во времени тут же померкли перед банальщиной. Последние деньги у меня выцыганил участковый. За несколько мятых купюр я исправил себе судьбу, но оставил семью голодной.
Двадцатилетний Олежка сейчас бы начал рассказывать про охреневшего мента-соседа, заставляя мать хвататься за сердце от потери последних денег. Но взрослый «я» умел беречь нервы близких.
— Да нет, забыл плеер, — соврал я, скидывая куртку.
Мама тепло, чуть устало улыбнулась.
— Без своей музыки никак?
— Никак, — улыбнулся я в ответ. — Нам песня строить и жить помогает.
Я прошел в свою комнату. Свет включать не стал. Шагнул к письменному столу и взял с него гладкий пластиковый корпус.
Sony Walkman. Оригинальная Япония. Автореверс, эквалайзер, мощный звук. Мое личное сокровище, моя абсолютная гордость в этой нищей реальности. И единственный, по сути, подарок от бати, который он прислал в прошлом месяце. Подарив плеер, он хотел купить право называться отцом. Несмотря на смертельную обиду на отца, в прошлой жизни я сдувал с соньки пылинки и таскал с собой еще лет шесть, пока она окончательно не развалилась.
Я убрал плеер во внутренний карман куртки, а наушники с поролоновыми амбушюрами повесил на шею. Вышел в прихожую, коротко кивнул маме и сбежал по выщербленным ступеням в морозную ночь.
Цель ночного похода находилась в двух дворах от нас. Коммерческий ларек. Железная будка, сваренная из листов стали и укрепленная решеткой, внутри которой круглосуточно кипела дикая экономика девяностых.
В окошке маячило лицо Игорька — местного коммерсанта в спортивном костюме «Адидас».
Я постучал костяшками по стеклу. Форточка со скрипом отъехала в сторону. В нос ударил запах табака и перегара.
— Чего тебе? — лениво осведомился Игорек. — Водка кончилась, пиво теплое.
— Бартер, — коротко сказал я и положил на потертый прилавок Sony Walkman.
Глаза Игорька на секунду хищно блеснули, но он тут же нацепил маску скучающего скептика. Классический базарный прием.
— Ну и че это? Китайщина с рынка? У меня такого барахла…
— Игорек, давай без этого цирка, — я перебил его тоном, от которого коммерсант слегка поперхнулся. — Оригинальная Япония. Ни царапины. Ты прекрасно знаешь, сколько эта игрушка стоит на толкучке.
Игорек замялся, бросив на меня подозрительный взгляд. Студент, который обычно покупал самую дешевую лапшу, вдруг заговорил как матерый барыга. Он протянул руку, покрутил плеер под светом лампочки. Щелкнул крышкой. Понажимал на клавиши.
— Ну… и че хочешь? — буркнул он.
— Еду. Самую лучшую, что у тебя есть под прилавком, — я начал загибать пальцы. — Десять банок говяжьей тушенки. Не соевой дряни, а нормальной. Пять пачек импортных макарон. Пачку сливочного масла. Пачку чая «Пиквик». И два «Сникерса».
Игорек усмехнулся:
— За этот набор ты мне еще и должен останешься…
— Ты меня не дослушал,