Основатель - Тим Волков

— Фотографические пластинки «Хаммер»! Американские… или английские. Стандартные, шесть с половиной на восемь с половиной дюймов. Такие давно продаются у Кунста! Не думаю, чтоб раскольники увлекались фотографией…

— Да, — я покачал головой. — Это Пелагея — точно! Умудрилась оставить знак.

— Но… она что же, знала, что мы будем ее искать? Здесь? — округлил глаза Хватов.

Я пожал плечами:

— Скорее — догадывалась. Или просто так, на всякий случай. Пелагея — барышня умная…

Между тем, парни быстро осмотрели берег, заросли рогоза осоки и камышей… Там, в камышах, и обнаружили…

— Вельбот, господа! — вынырнув из осоки, доложил Рино. — Прошу взглянуть.

Вельбот… Небольшая четырехвесельная лодка с одинаковыми носом и кормой. Чтоб зря не разворачиваться и на прибое не рыскать. С виду — вполне надежная и крепкая. На таких промышляли китобои.

— Хорошая лодка, — улыбнулся Базиль. — И недорогая. Американцы с китобоев продают, в низовьях. Наши перекупы потом по всему Амуру гонят. Выгодное дело!

— А зачем китобоям вельботы свои продавать? — вдруг поинтересовался Решников.

Начальник охраны хмыкнул:

— А потому, уважаемый Илья Фомич, что в китобойном промысле нынче большая… Гм… Говоря учеными словами — глубокий кризис. Спрос-то на кринолины упал! Пышные юбки больше не в моде. Кому нужен китовый ус?

— А ворвань?

— А что ворвань? В фонарях только… да смазка…

— А нитроглицерин⁈ — недобро прищурился Решников. — Как там без ворвани-то? Так что зря вы китобоев хороните. Зря…

Кроме весел, в вельботе обнаружилась схемная мачта и навесной руль… и больше ничего интересного. Хотя…

— А здесь вон будку устраивали, — углядел Кондратий. — Вон и колышки… А рогожку они верно, с собой унесли.

— Ну, что ж… — задумчиво протянул я. — Идем искать скит! Только осторожно. Как бы раскольники нас раньше времени не заметили.

Мы вновь пошли по охотничьей тропе. Вскоре впереди посветлело. Замычали коровы… Пастбище! Луг.

— Где коровы, там и собаки могут быть… — потянув ноздрями воздух, озаботился Иван.

Словно в подтверждение его слов, послышался заливистый собачий лай.

— Ничего, — протянул Кондратий. — Собаки и на зверя могут лаять… Или на странников. Так, может, я гляну? Схожу?

Горбун, и впрямь, вполне мог сойти и за какого-нибудь кержака-старовера из дальних скитов.

— Давай, Кондратий! — благословил я. — Только смотри, осторожнее. И в скит не суйся! Просто пастуха расспроси.

Каторжанин вернулся минут через двадцать, прошедших в напряженнейшем ожидании.

— Подпаски там, — улыбнувшись, пояснил он. — Двое. Отроки совсем. Забитые какие-то, смурные… Едва удалось разговорить.

— Так все же разговорил! — Базиль хмыкнул. — Ну?

— Я странником сказался… Мол, с Елизаровского скита иду, — усевшись в траву, устало пояснил Кондратий. — Елизария они знают… Еще сказал, что прослышали мы от охотников о Божьем гневе! Вот, меня Елизарий-старец и послал… Поглядеть. Да потом обсказать все своим.

Каторжанин замолк, как видно, собираясь с мыслями.

— Ну-ну? — нетерпеливо подбодрил доктор. — И что же дальше-то?

Горбун неожиданно улыбнулся:

— Дальше? Пирогами отроцев угостил. Ну, нашими… Развязал котомочку… Те меня — квасом! Вот тут беседа куда как быстрее пошла. Я про свой скит рассказал… Они — про свой. Про Пистимею-старицу… Боятся ее там, словно черт ладана! Злая, зараза. Всех вот так — в кулаке — держит! Да, мужиков-то в скиту хватает. Все — охотники справные. Белку в глаз бьют.

— Так! — я поднял вверх указательный палец. — Слыхали, парни?

Начальник охраны молча кивнул за всех.

— Гостей в скиту нынче много, — негромко продолжил Кондратий. — Все на Божий гнев пришли посмотреть. Вот, как и я…

— Так что про гнев-то этот говорят? Про Пелагею? — Илья Фомич нетерпеливо повел плечом.

— Что еще говорят? — каторжанин прищурился. — А то и говорят! Сегодня отступницу казнить будут! Не сами… Господь ее гневом своим праведным поразит!

Тайга насторожено затихла. Даже птицы умолкли, словно почуяв недоброе. Нехороший знак.

Мы двинулись цепочкой, стараясь ступать бесшумно, — Иван впереди, за ним я, следом Базиль с парнями, Кондратий замыкал. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на моховые кочки, делая лес похожим на декорации к какой-то мрачной опере.

— Здесь, — шепнул эвенк, останавливаясь и указывая рукой в просвет меж кедров. — Скит. За тем бугром.

Я поднял руку — отряд замер. Пригибаясь, мы пробрались к краю пологого холма, поросшего стлаником, и раздвинули колючие ветки.

Внизу, в небольшой лощине, действительно стоял скит. Несколько бревенчатых изб, низкая молельня с луковкой креста, амбары, огороженные жердями. Посреди поляны, прямо перед молельней, виднелись два кострища. В одном горел костер — дымный, чадящий, с красноватым отливом. У одного из них суетились люди в тёмных одеждах, у другого, чуть поодаль, чернел вкопанный столб.

И к этому столбу как раз привязывали Пелагею.

— Чтоб тебя… — не выдержал я. Хоть и знал, что может все так обернуться, но, признаться, не ожидал, что на самом деле дойдет до такого. Сжечь человека?.. Изуверы…

Остальные в отряд тоже напряглись, особенно Базиль. Я положил руку ему на плечо:

— Погоди. Рано.

— Да вижу, — процедил он сквозь зубы. — Господи, да что ж они творят-то…

Девушку схватили за руки — двое коренастых мужиков с окладистыми бородами, в грубых рубахах и суконных портах. Пелагея не кричала, не рвалась — словно окаменела. Только лицо было бледным, как берёзовая кора, да глаза горели, но не испугом, а ненавистью.

— Терпи, милая, — прошептал я едва слышно. — Терпи. Сейчас придем на помощь.

К столбу подошла старица.

Я видел её впервые, но понял сразу — та самая Пистимея, о которой с таким ужасом рассказывал Кондратий. Высокая, носатая, чем-то похожая на сороку, в чёрной рясе с тяжёлым нательным крестом поверх. Лицо — серое, в глубоких морщинах, глаза — два злых уголька. Седая прядь выбилась из-под повойника.

— Отступница! — голос у Пистимеи оказался неожиданно звонким, даже молодым. — Пред ликом Господним предстань! Признай вину свою, пока не поздно!

— Здравствуй, матушка Пистимея, — Пелагея подняла голову, и в голосе её, кажется, проскользнула даже насмешка. — Пришла-таки за мной? А я думала, вы уж забыли про меня. Дела-то в скиту, поди, много.

— Молчать! — рявкнул кто-то из мужиков, и девушка вздрогнула,