Михаил МЕДВЕДЕВ - КОНТРОЛЬНОЕ ВТОРЖЕНИЕ

Может быть, только и будет ждать момента, чтобы порвать глотку своему новому господину? И ведь лично он не будет ни в чем виноват. Среда его сформировала именно таким, какой он есть, а битва всех со всеми у них тут норма жизни. Всадит стилет в затылок и не усомнится ни на секунду в своей праведности. Послать его, что ли? Впрочем, сначала надо подумать, куда мне самого себя послать. Ни карты, ни дороги, ни цели в жизни.

— Подойди сюда, – приказал я, и он, не вставая на ноги, торопливо прополз на коленях все двадцать шагов.

— Я вас умоляю, господин… – хныкал он на ходу.

«Господин. Надо же», – с отвращением к самому себе восхитился я и мысленно примерил пробковый колонизаторский шлем. Почему он так унижается, называя меня «господином»? Ведь господа бывают только у рабов. Я же не принуждаю его ни к чему подобному. Почему?

— Скажи мне, приятель, – я взял парня за шкирку и заставил его встать на ноги. Так мне было легче с ним разговаривать, – как называется сия благословенная местность, где обитает такая знатная быдлятина вроде тебя?

— Курск дистрикт, – по-военному четко ответил Джеки.

Умеет служить, засранец. Курск дистрикт. Ну, конечно же! Опять тот же язык, который Ломакин называл австралийским. В нашем мире он сохранился только в Австралии. На самом деле это был американский вариант английского. Ну, или подражание ему. Курск дистрикт, вероятно, означает Курскую область.

— Хорошо. – Я поправил ему воротник, стряхнул пыль с волос и похлопал по плечу.

При каждом движении он испуганно втягивал шею в плечи и опасливо косился на мою руку, будто ожидал, что сейчас на ней вырастут когти, которыми я располосую ему лицо.

— До Курска далеко? – спросил я его как можно ласковее, дабы окончательно не искалечить неокрепшую кохоновскую психику.

— До Курск-Таун? Тридцать миль.

— А в километрах это сколько? – Мне был противен мой притворно-приторный голос, но на юношу фальшивые интонации действовали весьма благотворно.

— Не знаю, френд, – он расплылся в улыбке и тоже похлопал меня по плечу.

Я мгновенно сменил тон. Люди, вроде Колбасы, вслед за потерей страха перед собеседником могут утратить и уважение к нему.

— У меня для тебя задание, – мой голос стал строгим, а брови сошлись на переносице.

Я едва успел схватить его за локоть, прежде чем он опять бухнулся на карачки. В моем сердце начало просыпаться сочувствие к древним рабовладельцам. Они делали очень полезную и очень трудную работу. Жестоким обращением они добывали из таких существ, как Джеки Колбаса, вполне нормальную человеческую ненависть к поработителям, продвигая их, таким образом, вверх по эволюционной лестнице.

— Иди туда, – я указал пальцем на разрушенный госпиталь, – и притащи мне все, на чем есть красный крест и красный полумесяц. Меня интересуют коробки, где могут быть лекарства. Понял?

Джеки торжествующе закивал.

— Действуй. – Я устало оттолкнул его от себя.

Толчок оказался неожиданно сильным и пренебрежительным. Джеки упал на спину, но ничуть не огорчился. Быстро вскочил и побежал исполнять задание.

Он казался мне чем-то похожим на насекомое в человеческом облике с одним-единственным, но очень большим отличием. У насекомых инстинкты разнообразные, а у этого только один – подчиняться. Стоило ему потерять прежнего хозяина, как он тут же нашел себе нового среди врагов своего племени. Впрочем, чему я удивляюсь? Пора привыкнуть к тому, что некоторые территории на девяносто процентов заселены подобными особями. Если завтра правительство Солнечной Системы падет, то целые народы завопят о том, что столетиями мечтали освободиться от гнета богопротивного мегаколлективистского режима. Сначала будут красочно вещать, как их всех мучили и обижали, заставляя вылизывать сапоги мерзким оккупантам, а потом начнут смачно харкать на могилы своих же предков, которые и были этими самыми «оккупантами». Может, даже музей оккупации создадут. В моем родном мире подобные вещи были вполне обыденными. Даже в Петербурге был музей московской оккупации.

Я уже знал, что обыскать оставшиеся антигравы у меня не получится. Внутри нижней конечности что-то дергалось так, будто она пыталась оторваться от туловища и получить независимость. В глазах временами темнело. С руганью, сдавленными стонами и зубовным скрежетом я доковылял до «КамАЗа» и влез в кабину.

Липкими от пота пальцами нащупал рукоять лучемета.

Немедленная ампутация ноги уже не казалось мне такой уж плохой идеей. Переждав особенно сильную волну боли, я запустил двигатель и рванул тягач с места.

Если проехать десяток метров, то потом можно будет доползти до еще одного санитарного антиграва, а уж там-то наверняка найдется все, что мне нужно.

Наперерез машине бросился Джеки. Наверное, он решил, что я хочу его бросить. От неожиданности я отдал «КамАЗу» два противоречивых приказа. Один мысленный: «Стоп!!!». Другой, движением пальцев: «Объехать препятствие слева и остановиться». Тягач крутанулся на месте, и, несмотря на то, что скорость была небольшой, меня швырнуло на приборную панель. От чудовищной боли в ноге я на некоторое время выпал из реальности.

— Господин, – палец Джеки осторожно дотронулся до моего плеча, – вы живы?

Я открыл один глаз. Колбаса сидел на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в дверцу. У него под ногами лежал пузатый докторский саквояж с красным крестом и красным полумесяцем на выпуклом боку. «Прямо туземец с дарами, – подумал я, благосклонно взирая на Колбасу. – Что ж, буду прилежно нести бремя белого человека».

— Открой, – распорядился я, и перед моим взором, подобно ларцу с несметными сокровищами, распахнулся саквояж.

Надорванная пачка макомина лежала сверху. Неужели пустая? Нет! Есть восемь ампул. Я не запомнил, как выдернул инъектор из пачки, как вонзил иглу в ногу, как ждал, когда отступит боль. Макомин не подвел.

Меня захлестнула волна умиротворения, и я чуть было не заснул, так хорошо и спокойно мне стало.

— Господин…

Уход в нирвану откладывался. Ох, уж эти рабы…

— Чего тебе?

Джеки скуксился и показал пальцем на свой рукав, на котором запеклось бурое пятно крови. Я разорвал тонкую материю рубашки и осмотрел рану.

— Болит? – спросил я, извлекая из саквояжа набор мелких медицинских инструментов, дезинфицирующие средства и все остальное, что могло понадобиться для качественной перевязки.

Джеки кивнул.

— Сейчас починю. – Я вогнал ему в плечо порцию благословенного макомина, да будет здоров и счастлив тот, кто придумал сие чудодейственное средство.