Олег Измеров - Ревизор Империи

— Здравствуйте! А я как раз только что с репетиции. Готовлю новый номер, надеюсь, что вам он понравится. Да и публике заодно.

— Тогда как вы посмотрите на то, чтобы заодно вместе отужинать? Я тоже только что с завода.

— Совсем не против. Здесь можно заказать по телефону, — она сняла трубку и подала ее Виктору.

— А что вам заказывать?

— То же, что и вам.

— А что будете пить?

— То же, что и вы.

Виктор взял трубку, и услышал вместо привычного гудка жужжание и далекие трески. Он дунул в нее, затем постучал по рычагу. Ничего не изменилось.

— Не отвечают. Наверное, что‑то с линией.

— Надо крутнуть ручку.

— Ах, да…

В трубке довольно отчетливо послышался женский голос "Гостиница!"

— Послушайте… Соедините с буфетом, пожалуйста!

В трубке буркнуло "Соединяю!"

— Я тоже поначалу не привыкла к этому чуду техники, — заметила Анни.

"Да, это вам не смартфон с вайфаем юзать."

— Буфет на проводе. Чего изволите?

— Это из номера госпожи Ковач. Токайское у вас есть?

— Какое пожелаете?

— Какое получше к ужину на две персоны.

— Могу предложить токай фурминт. Что из закусок?

— Что у вас из венгерской кухни?

— С токаем пойдет легкое жаркое. Куриную грудку с овощами не желаете?

— Желаем. И десерт. Торт, например…

— Торт не надо, — возразила Анни, — я не могу набирать вес.

— Пардон, тут хотели бы что‑то полегче.

— Тогда пирожные, блинчики с орехами в шоколадном соусе…

— Давайте блинчики в шоколадном. Пойдет? — переспросил он у Анни.

— Обожаю. Все, мне больше ничего не заказывайте.

— Они скоро принесут, — ответил Виктор, кладя трубку.

— Прекрасно. А пока попробуем что‑нибудь подобрать. Я сгораю от нетерпения.

Она открыла крышку пианино и неторопливо прошлась пальцами по клавишам: начальные аккорды "J'attendrai" повисли в воздухе, как позывные.

— Похоже?

— Слушайте, у вас удивительный музыкальный слух и память. Как магнитофон.

— Магнэтофон? — произнесла она с "э" вместо "и". — Это не то изобретение, которое шепотом повторяло слова императора Франца — Иосифа на Парижской выставке? Забавная вещь. — И она наиграла начало.

— Фантастика… Просто один в один.

— Это не единственное мое достоинство… — и Анни стрельнула в него взглядом из‑под полуопущенных ресниц. — Так как дальше?

— А дальше фрагмент с немного другим мотивом. Примерно так…

Цветы увянут,

Свеча сгорит,

Лишь ветер пьяный

В саду кружит,

Часы, как сердце,

Замедлят ход,

И тень по окнам скользнет…

От шума ветра

Жду нежных слов,

Жду скрипа двери,

Твоих шагов -

Лишь пустота

Откликнется вновь…

Потом снова повторяется то, что я уже напел. Так что я немного вас обманул.

— Вы? Обманули? — Анни расхохоталась. — Разве это можно назвать обманом? Та — рара — рай — ра… Лишь пустота откликнется вновь… Вы шутите, это восхитительная песня. Я сама напишу к ней французский текст.

— Вы еще и поэтесса? Вы просто удивительная женщина.

— А вы удивительный мужчина, и это не комплимент.

И она снова прошлась пальцами по клавишам, в точности повторив мелодию припева.

— Ну вот, немного поработать, и готов новый номер. Кстати, вы сегодня пришли такой сияющий… Наверное, удались опыты с вашим огнетушителем? Майор приезжал вас поздравить?

— Нет, до поздравлений пока далеко. Хотя слышал хорошую новость: убийцу Прунса нашли.

— Прунса? На днях об этом что‑то говорили. Бедняга… Разве его убили?

— Так сказали, — пожал плечами Виктор.

— Печально. Не хотелось бы в этот вечер о грустном…

В дверь постучали. Виктор на всякий случай потянул руку в сторону кобуры, делая вид, что что‑то ищет во внутреннем кармане.

— Ваш заказ! — обрадовалась Анни, и царственным голосом произнесла: — Входите!

— К счастью, я тогда ошиблась в вас вечером, — широко улыбнулась Анни, показывая белые зубки.

Янтарная жидкость играла в мальцевском хрустале ее бокала, отдавая изюмом и грушей. Анни сделала еще пару глотков и отправила в рот кусочек курицы. Их неспешная беседа за ужином была в самом разгаре, и на щеках Анни уже расцвел румянец, как будто на лыжной прогулке.

— Там, где я родилась, — продолжала она, — говорили, что есть два сорта парней: одни начинают ласкать сверху, другие снизу, а как дойдут до середины, все становятся одинаковыми… Не удивляйтесь моей откровенности. Во мне нет дворянских кровей, и растили меня не гувернантки. Всю жизнь эти слова лишь подтверждались: что важные господа, что мещане, ничем от простых не отличались. Особенно священники. Обещают отпустить грехи, а вопросами так и распаляют: смолчать нельзя, сидишь и чувствуешь, как в тебе поднимается от скамьи липкое, приторное, фальшивое чувство вопреки воле. Хорошо, у меня характер был, а девчонка послабее, тихоня — ломается. А вы… Когда я увидела вас в парке, мне почудилось, что вы иностранец. Но не из Европы, не из Америки, нет. Наверное, из страны, которая есть только в книжках. Где люди живут в огромных стеклянных домах, освещенных желтым электрическим сияньем, летают по воздуху, и смотрят на этот парк и заводскую слободу, как на старинную китайскую вазу, пленяясь ее очарованием и боясь, что она вот — вот упадет и рассыплется. А прошлым вечером, когда вы коснулись моих губ, мне вдруг стало очень больно, я решила, что вас выдумала, и обманулась, как мечтательная гимназистка. Теперь вижу — нет. Как еще должен был реагировать зрелый мужчина на женщину, которая повиснет у него на руках? Вы же не умертвили свою плоть? — При последних словах она остановилась возле Виктора и повернула голову так, что лицо ее оказалось дразняще близко.

— Вы тоже, сударыня, — улыбнулся Виктор, — вы достигли вершины совершенства души и плоти.

— Но — но, — и Анни деланно строго погрозила пальчиком, — это уже комплимент.