Хакеры Lazarus. Кибервойна Северной Кореи — от Голливуда до мировых финансов - Джефф Уайт

волокна, из которых можно прясть нить и ткать полотно. Эту технологию ещё до Второй мировой войны совместно разработали корейские и японские учёные, а получившийся материал назвали винилоном, или виналоном¹². Хотите узнать, каков этот чудо-материал на ощупь, — найдите один из рюкзаков Kånken шведского производителя сумок Fjällräven: их шьют из Vinylon F. Как и положено материалу для рюкзаков, винилон грубый и прочный. И всё же Северная Корея ухватилась за него как за решение проблемы с одеждой. Уголь был одним из главных её богатств, а теперь граждане могли его носить. Конечно, ткань была жёсткой, колючей и плохо поддавалась окрашиванию, но народу это почти наверняка преподносили как очередное благородное испытание, которое надо вынести, — и уж всяко лучше немыслимого варианта — покупать более удобную и яркую одежду у капиталистического поставщика.

Попытки Северной Кореи создать собственную промышленность могут показаться забавными, но за ними стоят очень серьёзные процессы. Ведь с течением века идея чучхе в итоге станет ещё одним эффектом храповика и поможет загнать Северную Корею на путь, который приведёт её на грань катастрофы.

Между тем к концу 1960-х выяснилось, что на одном чучхе далеко не уедешь. Российское покровительство оказалось шатким, первые послевоенные успехи сходили на нет, и страна начала испытывать трудности. Но народу об этом знать было нельзя: гордость Ким Ир Сена и его репутация заботливого кормильца не должны были пострадать. Поэтому примерно в это время стали появляться сведения о том, что страна постепенно закрывается от мира. Западным гостям въезд был почти запрещён, за исключением крайне редких случаев. Даже приезжим из дружественных коммунистических стран показывали только самое лучшее (в том числе, разумеется, музей, посвящённый Ким Ир Сену)¹³. В следующие десятилетия этот процесс продолжался и усиливался и в конце концов принёс стране её нынешнее прозвище — «королевство-отшельник».

Этот крайний изоляционизм запустил ещё один эффект храповика: чем дальше внешний мир уходил вперёд, тем труднее было авторитарному режиму позволить гражданам хоть краем глаза увидеть, насколько они отстают. Отгораживание от внешнего мира превратилось в целую отрасль: радиоприёмники, которые ввозят в Северную Корею, тщательно перепаивают, чтобы ручку настройки нельзя было сдвинуть с одобренной правительством станции¹⁴. Один человек, вырвавшийся из лап режима, утверждал, что северокорейское радио и телевидение сообщали результаты футбольных матчей, только если выигрывала сборная КНДР¹⁵. Граждане Северной Кореи живут в информационном пузыре, которому нет равных на всей планете¹⁶.

Внутри страны тем временем роль Ким Ир Сена как отца-основателя превращалась в нечто куда более могущественное и куда более зловещее. Страну перекраивали в жёсткую систему классов под неусыпным контролем и надзором. А на самой вершине Ким становился почти что богом. Абсолютная власть неизбежно должна была обернуться злоупотреблениями.

Одна из самых удивительных особенностей того, как Ким Ир Сен подчинил себе частную жизнь северокорейцев, — сравнительная лёгкость, с которой ему это удалось. Противники у него, конечно, были, но по сравнению с такими потрясениями, как Культурная революция в Китае, его тотальная перекройка северокорейского общества, судя по всему, почти не встретила сопротивления. В итоге возник сонбун — система классов, которая вовсе не выросла естественным образом из сложившихся общественных норм, а была искусственной конструкцией, во многом построенной на личной биографии Кима и на том, насколько близко к ней стоял каждый гражданин.

Северокорейцы делятся на три класса: элитный, средний и «враждебный». Именно такими словами мне всё объяснила Пак Чи Хён — та самая женщина, которую я цитировал в начале главы: в детстве она добывала себе пропитание в окрестностях родного Чхонджина. Другие, впрочем, описывают систему с куда более чёрным юмором: «помидоры», «яблоки» и (зелёный) «виноград». «Помидоры», красные насквозь, — достойные коммунисты; «яблоки», красные только снаружи, нуждаются в идейной доработке; а «виноград» безнадёжен¹⁷.

Семья Пак Чи Хён, разумеется, не стала исключением: её тоже распределили по этой системе. Отец работал экскаваторщиком на промышленном предприятии. На Западе такая работа, пожалуй, сулила бы скромное социально-экономическое положение, но в Северной Корее отец Пак на самом деле принадлежал к элитному классу.

Может показаться странным, что человек, занятый, по меркам почти всего мира, простым физическим трудом, входит в верхние 10–15 % северокорейского общества. Но классовая система, как и многое в этой стране, мало на что на планете похожа. Место гражданина в ней часто напрямую зависит от того, какие отношения связывали его предков с Ким Ир Сеном в годы партизанской борьбы и в период становления КНДР.

Например, дед Пак Чи Хён в 1930-е работал вместе с дядей Ким Ир Сена, и, по её словам, одной этой давней и довольно призрачной связи хватило, чтобы обеспечить его потомкам постоянное место среди элиты. А это обычно означает жильё получше, лучшие перспективы с работой, возможно, даже командировки за границу и снисходительность властей, если случится какая-то неприятность.

Однако положение семьи осложняло происхождение матери: дед Пак по материнской линии во время войны 1950-х уехал из Кореи. Этот поступок сочли предательством, и он обрёк всю материнскую родню на место во «враждебном» классе.

За соблюдением сонбуна следят и насаждают его со всем бюрократическим рвением, с каким тоталитарные режимы нередко проводят в жизнь свои всевозможные предрассудки. Трудовая партия Кореи (правящая политическая организация и, по сути, единственная партия, у которой есть хоть какая-то власть) изучает происхождение и биографии граждан и ведёт подробный учёт того, какое место в системе занимает каждый из них¹⁸.

По словам Пак, до шестнадцати лет это не особенно сказывалось на ней и на других детях в семье: о них судили по элитному происхождению отца. Но когда пришло время устраиваться на работу, власти стали присматриваться к ним пристальнее, и материнская родословная им аукнулась. Сестре, талантливой программистке, отказывали всякий раз, когда она пыталась получить завидную должность. Престижные военные учебные заведения, куда подавал документы брат, от него отвернулись. «Враждебный» статус матери тянул семью на дно.

Это были не просто неудачи в начале карьеры, через которые проходит большинство из нас: в северокорейском обществе такой провал может обречь вас на жалкое существование — на скудный паёк, плохое жильё и придирки подозрительных чиновников, и так год за годом. Карьера детей была, по сути, единственным шансом семьи на лучшую жизнь, и этот шанс был упущен.

«Тогда мы правда ненавидели маму, потому что будущего у нас больше не было», — вспоминает Пак.

Одни объясняют сравнительную лёгкость, с которой Ким Ир Сен насадил это узаконенное кумовство, давней конфуцианской традицией Кореи — философией, которая встраивает человека в лестницу отношений, ведущую ступень за ступенью вверх (и тем самым психологически подготовила