Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

— С тысяча восемьсот восемьдесят второго года жила, с февраля месяца, — отвечал дед, гордясь, что помнит так точно. — А я с тысяча восемьсот восьмидесятого года… Да… Теперь и я следом…

— Отчего же умерла? Что доктор сказал? — спросила Лидия Васильевна.

— Отчего… — Дед положил баранку на стакан и развел руками: собирался поразмыслить, обсудить. — Отчего!.. Да вишь ты, так я скажу…

Но внук перебил.

— От старости, — сказал Тимофей, продувая рубанок. Ему тоже хотелось поговорить. — Доктор был… Главный доктор из больницы. Говорит, сердце как у молодой. Жить будет… Болезней никаких нет. Хороший врач… Он главный в больнице. Ничего не делает. Придет в больницу, спросит: «Ну что? Ну как?» Посидит и уедет. Ничего не делает, а деньги какие получает!.. — повторил Тимофей, радуясь за доктора. Взял рубанок и опять принялся стругать доску. — Болезней нет, жить старуха будет… Да… Умерла от старости.

— Плохо ела, — отозвалась Евдокия Михайловна, разгибаясь над корытом. — Все говорила: зубов нету, не справляется с пищей… Это верно, пятнадцать лет пустой рот… А только я ее плохо кормила!.. Надо было заставлять.

Утром на следующий день на двух полотенцах вынесли гроб. У первого полотенца шел внук и его приятель из школы трактористов. У второго — счетовод, жилец Евдокии Михайловны, и маляр, которого отозвали от работы с соседней дачи. Внук поправил на плече полотенце, посмотрел на высокое июльское солнце.

— Вот дело! — сказал он, расстегивая ворот рубахи. — Лучше бы уж вечером нести! Жарко…

Впереди шла розовая, в мелких завитках внучка Маша, держа в белой салфетке тарелку с кутьей. Позади гроба — Евдокия Михайловна в черном платке и две старухи, которые вчера приходили причитать. У калитки остались дед и какая-то беременная худая женщина, выгнутая, как буква «S».

— Что это Тимофей косит! — громко сказала беременная, когда процессия тронулась. — Надо полотенце повыше перехватить!.. Или задним, что ль, пониже… — Она вышла на дорогу, приложила к глазам ладонь от солнца: нет, гроб не выровнялся. — А гвозди взяли? — крикнула она.

— Ой, нет! — послышалось от гроба, и все стали.

Тимофей передал свой конец трактористу, и тот, закрутив концы полотенца, держал их обеими руками, расставив ноги. Тимофей побежал в дом.

— Как же так? — разводила беременная руками. — Надо гвозди и молоток… Собирались вот, собирались, а забыли!.. Гвозди обязательно надо. Чем же заколачивать?! И молоток, конечно…

Она оживленно и деятельно говорила, посматривая то на Евдокию Михайловну, которая обернулась лицом к дому и ждала Тимофея, то на Лидию Васильевну, стоявшую на террасе. Беременная не шла на кладбище, а потому была рада, что она вспомнила про гвозди и молоток: она тоже вот помогла…

Тимофей вернулся, взял свой конец полотенца, и процессия снова двинулась. Лидия Васильевна подошла к калитке.

— А вы, дедушка, не пойдете?

— Не-е, — ответил дед. — Устанешь… Далеко.

У калитки соседней дачи стояли девочки с крокетными молотками в руках. Дед и беременная вышли на дорогу. Беременная снова приложила ладонь к глазам.

— Косит… Опять, вижу, косит!

Дед перекрестился три раза и пошел в дом.

Вечером на черной, блестящей «Волге» приехал к дачнице Лидии Васильевне высокий худощавый человек, одетый в темное. Он сказал шоферу, что обратно поедет поездом, и сухим, жилистым пальцем провел по воздуху, как бы зачеркнул машину. Шофер тотчас дал задний ход, чтоб развернуться и ехать обратно.

Лидия Васильевна пошла навстречу приехавшему, оглядывая его новое пальто.

— Что это за манера у ответственных работников, — сказала она, — носить темное и длинное!.. Ведь летом надо что-нибудь посветлее!.. И почему, Григорий Петрович, вам сшили до пят? Главный инженер, а по улице будет ходить в каком-то халате!

Приехавший усмехнулся.

— Ну что вы понимаете в мужской моде! — сказал он, целуя Лидии Васильевне руку. — Мне еще дедушка говорил, что во всех случаях длинное пальто лучше короткого… А во-вторых, чего это вы на меня напустились? Может, мне обратно? — Инженер, сделав решительное лицо, схватился за калитку. — Может, появился другой… в светлом, в коротком?..

Лидия Васильевна не улыбнулась.

— Нет, не появился… Просто у нас на даче печальное событие и хочется о чем-нибудь постороннем… Ну, отвлечься… — Она взяла гостя за руку и повела его к даче. — Я вам очень рада! — тихо и как-то проникновенно добавила она.

Вскоре они втроем сидели на веранде и пили чай. Да, втроем — пришлось пригласить с соседней дачи Веру Ивановну. Не хотелось этого, но из-за гостя надо было…

Лидия Васильевна знала Григория Петровича еще при муже, он нередко бывал у них в доме, но теперь, когда муж ее покинул и когда друзья разделились — одни ушли к новой семье мужа, другие остались при ней, — присутствие на даче неженатого Григория Петровича могло показаться как бы не случайным. А этого она не хотела. Именно потому не хотела, что дорожила отношениями с Григорием Петровичем. И чтоб не было пересудов, Лидия Васильевна позвала к себе Веру Ивановну, живущую через дорогу.

Вера Ивановна — немолодая ученая дама, кандидат биологических наук — курила сигареты в длинном прозрачном мундштуке, говорила веско, безапелляционно; если же ей возражали, то она щурила глаза, картинно относила мундштук в сторону и произносила сожалительно: «Вы думаете?»

…На столе, помимо сервированного чая, стояла высокая бутылка рислинга, и Григорий Петрович ловко, даже изящно налил три лафитника.

— Я не пью, — сказала Вера Ивановна. — Я слышала, что такое вино крепится водкой.

Григорий Петрович понимал, для чего и прошлый раз и сегодня приглашена Вера Ивановна, и не одобрял этой ненужной щепетильности — разве Лидия Васильевна теперь не свободна, не располагает собой? Но, не одобряя этого, он сердился больше на безвинную соседку, которая будет и сегодня мешать их уединению.

— Это напрасные страхи! — сказал он, сурово взглянув на Веру Ивановну. — Это натуральное, сухое вино! Классическое! Крепятся же портвейны, и то только неважные сорта!

Вера Ивановна произнесла свое «вы думаете?», и Григорий Петрович, возможно, не обратил бы на него внимания, но в прищуренных глазах женщины было что-то снисходительное, и это задело: мало того, что сидит тут, мешает, а еще и…

— Впрочем, сие не бог весть какой пробел в вашем образовании, — сказал он, милостиво улыбаясь. — Я знал одну особу, тоже кандидата наук, которая, прочтя на бутылке шампанского слово «сухое», очень удивилась, что, несмотря на такую категорическую надпись, вино в бутылке было все же жидкое, а не в порошке!..

— Я вижу, вы в этой области очень сведущи! — Вера Ивановна, закурив, отстранила длинный мундштук и, чуть улыбаясь, следила за тонкой, как голубая шерстинка, струйкой дыма.

Григорий Петрович