Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

пятидесятилетней давности событие. Один из гостей предположил, что он (далекий, неизвестный он!), возможно, припрятал от жены карточный выигрыш; другой — что он отложил полученные к рождеству наградные на черный день; третий гость сказал, что, может быть, он, находясь при стесненных обстоятельствах, продал из своей конюшни любимого рысака, а потом не решился тратить эти горькие деньги; четвертый утверждал, что этот самый он не верил в банк и спрятал деньги в бумажную кубышку. И так далее…

Только один из гостей — неторопливый, светловолосый, в мешковатом сером костюме, Нетёлов Дмитрий Устинович — сказал совсем другое:

— Как бы там ни было, а хорошо только одно, что на бумажках этих нарисованы царские портреты! — Он неторопливо ловил вилкой скользкий рыжик у себя на тарелке. — А то пришлось бы находку тащить обратно.

Кто-то сказал, что это верно: в магазине, где куплен журнал, можно было бы установить, кто его продал. Кокетливая старушка с вычурными серьгами, сидящая рядом с хозяйкой, заметила, что, будь это действительные сейчас деньги, Борису Даниловичу полагалась бы тогда одна треть от находки.

— Это еще неизвестно! — помедлив, отозвался Нетёлов. — Да и то — одна треть! — он шутливо подмигнул. — А разрезай Борис Данилович журнал без нас, наедине, то было бы ему все три трети! Верно ведь? А здесь нельзя: свидетели были…

Старушка не поняла шутки.

— При чем же здесь свидетели? — сказала она, поджимая губы. — Неужели Борис Данилович…

Но тут на другом конце стола застучали по тарелке и объявили, что пора выпить за присутствующих дам. Однако, поднимая рюмки, кое-кто покосился на Нетёлова — может быть, тоже не поняли его шутки.

…Кто знал, что примерно через полгода и этот случай с журналом, и этот разговор за столом вспомнятся Нетёлову при весьма беспокойных и при весьма важных для него обстоятельствах.

Есть люди, которые, переоценив свои возможности, не достигают того, чего они хотели бы достичь. Тогда они берутся за другое, но тоже для них непосильное; затем — хватаются за третье… Так приходит ощущение неудачливости. Но не у всех. Натуры самолюбивые, эгоистичные и помыслить не могут, что они ошиблись в своих силах. Они выходят из этого положения двумя путями: или отрицают, что неудача вообще была, или же — если неудача уж очень очевидна — перекладывают вину на плечи кого-то другого.

Эти самоутешения, наивный обман самого себя подрывают душу, делают человека замкнутым, обидчивым.

Так было и с Дмитрием Нетёловым. За тридцать два года его жизни немало было у него неудач, ошибок. Поступал в технический вуз, потом — в художественный институт и не прошел по конкурсу. Виной этому — как он себя убеждал — были не его недостаточные знания и не его недостаточные живописные способности, а разные влиятельные записочки, которыми запаслись невежды и бездарности. Пришлось не погнушаться и черной работой на московских стройках, однако долго на одном месте не держался, но не потому, что было физически тяжело — люди, любящие, почитающие себя, не сознаются даже в этом, — но потому, как он объяснял, прорабы были грубы и не ценили его…

Через год поступил, наконец, в техникум прикладного искусства, с хорошим аттестатом пришел на текстильную фабрику расписывать ситец и штапель. Казалось бы, все теперь ладно — работай! — но ушел с фабрики. Работа там досталась кропотливая, усидчивая, да и заработок не бог весть какой, а он был ленив, рассчитывал на большие деньги. Но голос самоутешения сказал ему другое: «Я по природе художник, а тут корпеть над какими-то горошком и цветочками»…

Женился на глупой, пустой женщины и долгое время — он не может ошибаться! — не признавал этого. А когда уже нельзя было не признать, нашел виновных — это, оказывается, родные не удержали его, молодого и неопытного, от такого неосмотрительного шага. Ушел от жены, скитался по углам, по временным комнатам. Ему, обещая хорошие условия, предлагали ехать на периферию театральным декоратором, и человек, справедливо относящийся к себе, конечно, поехал бы. Но для лица, не желающего замечать свои злоключения, это выглядело бы признанием: в Москве дела не пошли, надо ехать в провинцию. Кроме того, втайне Дмитрий считал, что место красит человека, что у него есть, так сказать, чин москвича, а его уговаривают от этого чина отказаться. И тут, пожалуй, его можно было понять: не имея пока ничего, приходится держаться хоть за эфемерное…

И много еще было подобного, но к тому времени, когда произошел случай со старым журналом, жизнь Дмитрия Устиновича Нетёлова уже как-то устоялась, укрепилась.

Когда еще заготовлял рисунки на текстильной фабрике, подвернулась однажды случайная работа: для главка надо было оформить выставку образцов ситца. Сделал это быстро, работу его похвалили, хорошо оплатили. И когда ушел с фабрики, походил без дела, вспомнил об этом… А что же! И нетрудно будет, и денежно, и все же это к художеству ближе, чем текстильные рисунки. И, главное, никакой службы, никаких обязательных часов — делай когда хочешь!.. В бытность еще на фабрике видел заграничный фильм о стародавнем композиторе и позавидовал тогда: посидел час-другой за роялем, а потом весь день, заложив руки за спину, гуляй по бульварам, заходи в кафе. Вот и он тоже…

И, верно, дело это у него пошло. Во многих учреждениях находились начальники, которые желали видеть работу своего учреждения изображенною в каких-то наглядных рисунках, таблицах, диаграммах. Правда, около этих художеств народ не толпился, да и сам начальник смотрел на них только в тот день, когда подписывал счет оформителю, но все же, в случае какой-нибудь ревизии, инспекции неплохо было протянуть руку к стене кабинета со словами: «А вот, пожалуйста, взгляните! То же самое, что я говорил, но, так сказать, в художественном изображении».

Находились также директора заводов и фабрик, которые любили всякие отчетные выставки. Тут уж художества Дмитрия Устиновича занимали большую площадь — они выставлялись в вестибюле местного клуба или в каком-нибудь зале заседаний. На такую работу обычно шел излюбленный оформителями рытый бархат пронзительно-голубого цвета, на фоне которого Нетёлов помещал всякие аппликации, состоящие из рисунков, фотографий и золотой бумаги… Подобная выставка тоже не собирала народ — смотрели ее только в день открытия, — потом она стояла в запустении, рытый бархат усердно собирал пыль, ежедневно поднимаемую уборщицами.

Нетёлов, конечно, чувствовал какую-то бюрократическую напрасность и в кабинетных диаграммах, и в отчетах на голубом бархате, но, в отличие от другого труда, которым он занимался ранее в жизни,