Бремя престола. Восшествие Елизаветы II и рождение новой монархии - Александр Ларман
Отношения между королем и его новым премьером с самого начала не задались; впрочем, справедливости ради, его знакомство с Черчиллем тоже начиналось непросто. И пусть Эттли с отличием служил заместителем премьер-министра в военном правительстве национального единства, даже после оглушительной победы лейбористов на выборах оставались сомнения в его способности возглавить правительство. Семена этих сомнений усердно сеял не кто иной, как Герберт Моррисон – правая рука Эттли. Как едко выразился Ласки, «природа уготовила [Эттли] роль вечного второго лейтенанта»[32]. 25 июля 1945 года, когда Эттли уже собирался в Букингемский дворец, чтобы принять предложение короля сформировать кабинет, Моррисон заявил ему, что он не может этого делать до тех пор, пока в Лейбористской партии не пройдут новые выборы лидера. Намек был совершенно прозрачен: Моррисон сам хотел занять этот пост, за который уже безуспешно боролся в 1935 году.
Эттли, возможно, и писал в своей автобиографии – правда, в строках, вычеркнутых из окончательной версии, – что «сама мысль о [Моррисоне в кресле премьера] была абсурдной и совершенно не отвечала настроениям в партии»[33]. Как бы то ни было, тем вечером он все же прибыл в Букингемский дворец, подгоняемый своим соратником Эрнестом Бевином («Клем, поезжай во дворец, и немедленно!»). Его первая официальная встреча[34] с королем оказалась, мягко говоря, неловкой. Не придумав ничего более глубокомысленного, новый премьер выпалил: «Я выиграл выборы!» Король, который всего несколькими минутами ранее тепло простился с Черчиллем[35], холодно ответил: «Знаю. Слышал в шестичасовых новостях». Сжалившись, однако, над растерянным Эттли, который, казалось, и сам не верил в то, что стал премьер-министром, он добавил: «Вы, кажется, удивлены больше, чем я»[36].
Последовав совету Маунтбеттена воспользоваться ситуацией и проявить твердость с новым правительством, король тут же отверг кандидатуру Хью Далтона на пост министра иностранных дел, предложив взамен Бевина. Причины такого решения были, по крайней мере отчасти, сугубо личными: отец Далтона, Джон, был наставником юного Георга V, и социалистические взгляды его сына-итонианца воспринимались как предательство былой дружбы между Далтонами и королевской семьей – настолько, что Георг V презрительно именовал Хью «сын-анархист». Свою роль сыграла и некрасивая история с подарками, которые Джон Далтон получил от бывшего короля[37]. Эттли, знавший или не знавший об этой подоплеке, спорить не стал, и на том аудиенция закончилась. Позже король сострил Ласселсу: «Я так понимаю, нового премьер-министра зовут Клем. Хотя “Моллюск”[38] ему подходит больше»[39].
Огорчение короля из-за отставки Черчилля было лишь отражением его полной растерянности: какого премьера он получил взамен? И хотя победу лейбористов давно предрекали опросы, ее масштаб, похоже, стал шоком и для Черчилля, и для самого «Моллюска». Монарх записал в дневнике, что Эттли «был крайне удивлен победе своей партии и не успел ни встретиться, ни обсудить со своими коллегами ни одного поста в кабинете»[40]. Впрочем, король попытался настроить себя на оптимистичный лад: «Я надеялся, что наши отношения сложатся сердечно и что я всегда буду готов сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ему»[41]. Сам же премьер, покинув Букингемский дворец, прибыл в шоковом состоянии на празднование победы в Центральном зале Вестминстера. «Я только что из дворца», – пробормотал он, озираясь в оцепенении. И лишь когда вокруг грянули аплодисменты, он смог выдавить из себя с присущей ему сдержанностью: «Это был довольно волнующий день»[42]. Для короля же он был «долгим и изнурительным»[43].
Окончательно стало ясно: в Британии теперь у власти прогрессивное социалистическое правительство, а премьер-министром впервые за десять лет, со времен Рамсея Макдональда, стал лейборист. Старый порядок рухнул, уступив место новой эре. И теперь королевской семье предстояло выяснить, смогут ли они приспособиться к этой новой Британии – или же на них будут взирать лишь с тем вежливым любопытством, которое обычно вызывают реликты ушедших времен.
* * *«Японцы отклонили совместный ультиматум, так что, полагаю, скоро они получат то, что заслужили»[44], – размышлял Ласселс в своем дневнике 27 июля. Его правота подтвердилась очень скоро. Но, прежде чем это случится, на повестке дня стояло другое, не менее неотложное дело. Король желал познакомиться с новым президентом Соединенных Штатов Гарри С. Трумэном, и присутствие того на Потсдамской мирной конференции в Европе давало прекрасную возможность для такой встречи.
Воспоминания о покойном Франклине Д. Рузвельте были еще свежи. Та близкая и теплая дружба, что сложилась между ним и королем – зародившаяся еще в 1939 году, когда они провели время в загородном поместье Рузвельта, Гайд-парке[45], – была бесценна для совместных военных усилий. Трумэну и монарху было бы нелегко достичь такой же степени личной близости, но обстоятельства требовали, чтобы встреча была устроена без промедления.
Трумэн стал вице-президентом в начале 1945 года, так как все ожидали, что Рузвельт вряд ли переживет свой четвертый срок. Таким образом, его президентство началось в самых тяжелых обстоятельствах, какие только можно представить. В свой первый день он признался репортерам: «Парни, если вы когда-нибудь молитесь, то молитесь за меня сейчас. Не знаю, сваливалась ли на вас, ребята, когда-нибудь копна сена, но, когда мне вчера сообщили о случившемся, я почувствовал, будто на меня рухнули и луна, и звезды, и все планеты»[46]. И хотя победа в Европе была одержана, вопрос с Японией требовал немедленного решения. И, как мрачно предрекал Ласселс, час расплаты был близок. В разгар Потсдамской конференции, 25 июля 1945 года, Трумэн занес в свой дневник запись, полную библейского ужаса: «Мы создали самую страшную бомбу в истории мира. Быть может, это и есть то огненное уничтожение, что было предсказано для долины Евфрата, после Ноя и его легендарного ковчега»
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр.