Острова - Григорий Михайлович Кружков

Ремесло гадалки твердую прибыль

до сих пор дает, ибо мы не знаем,

что готовят нам Водолей и Рыбы

и какие дороги мы выбираем.

Ты всегда говорила — не беспокойся.

Я и не беспокоюсь. Но есть, однако,

что-то в человеке от Шерлока Холмса

или Фенимора Купера: присматриваешься к знакам,

как следопыт, принюхиваешься к разным странным

запахам, вслушиваешься, если кричат сороки;

каждая сломанная ветка кажется паттераном,

оставленным цыганом, проходившим по той же дороге.

Совпадения! Божеству, конфликта

избегающему с учителем астрономьи, —

как ему иначе явить свой лик-то

и свои чудеса перед миром, кроме

как путем совпадений? Вот его козырь.

Вот его настоящая стезя. Сводить вместе

Анечку с Ванечкой, сталкивать носом к носу

двух экспертов, изучающих какой-то особенный пестик

какого-нибудь цветка, изумлять дотошным

сходством судеб и строк, окликать с пристаней и с башен,

раскрывать страницу, где написано именно то, что

ты шептал себе в эту минуту, чтоб, ошарашен,

путник понял, как подошел он близко

к перекрестку. Я говорю о Лорке

и его цикле «Одиночество в Колумбийском

университете» из книги «Поэт в Нью-Йорке».

Здесь и я по тем ходил же аллейкам,

Альму Матер на тех же видал ступенях,

говорил по-английски «салям алейкум»,

озверев, доходил до точки кипенья

жарким полднем июльским, а накануне

Рождества глазел на снег и деревья

в гроздьях света и думал, пуская слюни

умиленья: «Ах ты, моя деревня!»

Или вылезал из окна на крышу

факультета славянского, выше флага,

и как Маша медведю, кричал: «Всё вижу!..»

Что он мне нагадал, андалузский бродяга?

Не хватало времени за текучкой

посмотреть, а в Вермонте, в читальне местной,

просто так, наугад потянулся ручкой

за какой-то обложкой неинтересной —

и открылось: Lorca. Poemas de la

soledad en Vermont. Нет, уж это что-то

чересчур; тут какое-то астральное тело

развлекается, это его работа.

По-испански, честно сказать, я знаю

десять слов; но рука моя, как на сеансе

спиритическом, вдруг задергалась, как шальная,

и пошло: как во сне или в некоем трансе,

бормоча и мыча, я вдыхал пар словесный, из трещин

строк всплывавший и сливавшийся в сгустки.

Что-то наскреблось. Назовем эти вещи

галлюцинациями с испанского на русский…

Слышишь, друг, дальний стон?

Проснись и слушай:

это воет ассирийская собака.

Три звезды над могилами танцуют,

три звезды из созвездья Рака.

Сын мой, это пепел ворожеи,

горы одеял, измятых страхом,

конский глаз, переехавший на шею,

и луна с разодранным пахом,

затопившим могильную траншею

кровью пурпурной своей и прахом.

Друг, проснись,

ибо ветер с граней горных

стих, как стихло дыханье стеклодува.

Что с того, что воды морской по горло?

Я любил птенца с писклявым клювом

и пушком на язычке коротком,

мы с ним жили на горе Везувий

сорок лет или тысячу — не помню.

Тише, друг! Тише!

Слышишь, как из мрака

вой несется безумный и утробный,

пригибающий головки мака

и кренящий мотыльков в полете.

Спрячься от него в нору, в дупло, замри, укройся!

То скуленье, то вой… В траву заройся!

Он все ближе… Ни звука и ни знака!

Друг мой!

Слышишь голос безысходный?

Это воет ассирийская собака.

Перевернувшаяся лодка

одинока на свете,

как Федерико Гарсиа Лорка

в Колумбийском университете.

С тремя рядами скамеек

театрик его пловучий

судьба обмакнула в воду

на всякий пожарный случай.

В воде хорошо, но скушно,

и песни петь неудобно;

отрезанная горбушка

осклизла и несъедобна.

Цепляться за нее глупо,

как за шляпу-соломку

случайной портовой куклы,

играющей в незнакомку.

О Солидад — солидарность

звезды и души нелепой,

застрявшей, как буриданов

осел, меж морем и небом!

Закрой же глаза скорее,

забудь о прошлом улове,

стань лишь головой Орфея,

поймавшей себя на слове.

Поймавшей, как ту рыбешку,

которая, в сеть твою сплавав,

воскресла нежданным часом

и поет Господу славу.

У потерпевшего кораблекрушение

есть выбор:

он может превратиться

в плавучую бомбу

в летучую воблу

или в созвездие Водолаза.

Плавучая бомба взорвется

летучая вобла погаснет

и только созвездие Водолаза

укажет дорогу тонущим следом.

Выбросило на берег

морячка с «Марианны»

Алилуйя, алилуйя

Он подрожал, согрелся

выбросило кастрюльку

Алилуйя, алилуйя

Он поел, притомился

выбросило кроватку

Алилуйя, алилуйя

Поспал, пробудился

выбросило русалку

Алилуйя, алилуйя

Все обойдется. И верно,

все обошлось. Его домик

сгорел. Горелое место

заросло травой. На лужайке

выросла ива. На иве

поселились воробьи. Старуха

умерла. Каждый вечер

луна всходила над полем

И только вода в ручье

навсегда осталась соленой.

Он уехал в горы, женился

у жены его были

пальцы тонкие как у ивы

он напился и свадьбы не помнил

плясал на крестинах сына

молился в маленькой церкви

на дворе жили лошадь и овцы

он слышал их просыпаясь

И только вода в ручье

навсегда осталась соленой.