Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Проходящий мимо снежного, сверкающего на солнце поля битвы штаб-офицер, полковник П. З., гордый блестящей своей штабной формой, остановил жестом возмущения этот не подходящий для погоды и места спектакль запасных из шпицкоманды… Солнце, снег и обеденное время подействовали очень сентиментально на кадрового штабного офицера, который в тот момент совсем не подозревал, что через десятилетие — как генерал и премьер-министр — он отнюдь не сентиментальными средствами продолжит фашистские представления…
Но в тот зимний день он спас будущего автора этого рассказа.
Полицейские подняли героя с окровавленного снега и с помощью растревоженных его приятелей из ресторанчика «Луката», с которыми он так и не успел поделиться мечтами о добрых и мудрых днях, отвели в ближайший участок… Известный в то время начальник софийского четвертого его величества царя полицейского участка Митович сочувственно и покровительственно составил протокол о происшествии. Конечно, в нем, как часто в те дни, фигурировала только жертва, потому что нападавших «запасных» не было налицо… Они исчезли в джунглях.
Может быть, этот протокол еще существует в каком-нибудь музейном архиве на нашей родине, которая пережила немало подобных, записанных и не записанных в протоколы происшествий. Но важны не протоколы прошлого, а выводы, которые кроются в них и для сегодняшнего дня, и для будущего…
В прошлом, в настоящем, в будущем было и будет много случайного и в славе, и в силе, и во власти отдельных людей… Поэтому и прошедшие, и настоящие дни должны учить человека непреходящей истине: только история может определить, что достойно, что смешно и что позорно.
Так и с этим случаем со львом и людьми. История уже определила, кому — позор и кому — слава.
Человеку или льву.
МЫ И ЗАЯЦ
Заяц трусливое животное. Он думает, что спасение только в бегстве. Иногда он проявляет и ум — притаится под кустом и не шевелится, пока собака и охотник не пройдут мимо. Тогда спасение вероятнее, чем при сумасшедшем беге.
Писатель, по крайней мере по призванию, не должен походить на зайца — бежать от страха или таиться от большого ума…
Если писатель — охотник, он убивает и зайцев. Для охотничьего подвига не требуется ни много храбрости, ни много ума. Но нет охотника, который бы не гордился и не хвалился им. А писатель, так как он по природе очень темпераментное и честолюбивое существо, выражает свои чувства гораздо сильнее, чем другие охотники. Убив зайца, он гордится гораздо больше, чем, например, написав рассказ. Не удивляйтесь, если замечаниями о плохой его стрельбе по зайцу вы раздразните его больше, чем критикой недостатков рассказа.
Странно — но такова человеческая душа. И боги, и дьяволы таятся в ней… А в писательской душе — они и не скрываются! Там они круглосуточно бесятся, ругаются, рвут друг другу волосы. Может быть, в ней еще продолжается библейский спор между Адамом, богом и дьяволом. Вероятно поэтому и писатель, когда заспорит о чем-нибудь, начинает с аргументов от времен Адама и Евы… Книги его по размерам иногда напоминают библию… Хорошо, что только по размерам, а не по содержанию: в этом объемистом сочинении человеческих преступлений так много и описаны они так реалистично, привлекательно, да еще получают оправдания, что если бы это было содержанием романа, критики объявили бы его порнографическим, криминальным — толкающим к грехопадению и убийству.
Охота — страсть со времен Адама. Изгнанный из рая, Адам уже в первый свой земной день был охвачен страстью убивать животных, чтобы есть их мясо. Следовательно, сам всемогущий творец, поспешно и мстительно изгнавший человека из райских садов, является первопричиной зарождения страсти к убийству.
От долголетних упражнений эта непреодолимая страсть несколько стерла в нашем сознании моральную границу между убийством животного и убийством человека. Душа, как мать-земля, — удобришь ее обильно, родит и зерно и бурьян, а если не удобришь — только бурьян.
И в душе писателя, естественно, эта граница смазалась. Поэтому, может быть, он не испытывает особых моральных угрызений, когда, как зайцев, избивает сотни своих героев на страницах романов или драм. Иногда эта вулканически извергающаяся страсть начинает бушевать с такой первобытной силой, что произведения его становятся похожими на коллективные некрологи.
…В тот день мы отправились на охоту — три писателя и одна собака. Я позволю себе назвать имя только моего пса Бинго, поскольку он уже умер и не рассердится на меня, если в воспоминании я затрону его охотничье самолюбие. Писатели живы. Поэтому я воспользуюсь только их инициалами.
Наш охотничий осенний день начался в утренней мгле. Мы поднялись на кремнистые скалы над Лыкатником и начали охоту на высоком плато, поросшем кустами, травами, терновником и разбросанным, вялым орешником. Мы не останавливались посозерцать зарумянившееся на востоке небо. Глаза наши жадно и хищно всматривались в землю, где — по уверениям моих друзей — во время охоты зайцы скачут перед охотниками и собаками, как кузнечики. Я был здесь впервые и должен был верить друзьям, что это — охотничий рай. Всякий охотник — мечтатель и верит своим мечтам. День наш уже заканчивался, но зайца мы даже и не видели…
Немножко отстав от друзей, я с глубоким сочувствием смотрел на своего пса. В двадцати метрах впереди моих коллег он из последних сил обнюхивал кусты. Исполнял до конца свой собачий долг. Он не подозревал, что приятели его господина с презрительными гримасами сваливали вину за наш злополучный охотничий день на его широкую красивую, белоснежную спину. А он не заслуживал ни презрительных усмешек, ни оскорбительных слов. Но что поделать — собачья жизнь есть собачья жизнь… Нужно терпеть все несправедливости капризных, эгоистичных и самовлюбленных в своей власти хозяев. И до смерти служить им верно…
Пусть хотя бы теперь, когда пришел конец его собачьей жизни, прошедшей в писательской среде, помянем Бинго добрым словом!
Сохраним и для него писательскую традицию — вспоминать добрым словом своих коллег только после их смерти.
Это был отличный пес, одаренный исключительными охотничьими качествами. Он имел удостоверение о чистокровных родителях, выданное и подтвержденное печатью на его родине — в Англии. Сеттер-лаверак, предназначенный для охоты на птицу, на болгарской почве он скоро приспособился и к охоте на зайцев. И почуяв их, делал такую же красивую, классическую, волнующую охотника до слез «стойку», в которой замирал перед обнаруженным глухарем или рябчиком. Тогда он становился похож на мраморную скульптуру, изваянную великим мастером.
Но сейчас Бинго еще бежал около последних