Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Смехом, которого секретарь представительства Царства Болгарского в Берлине не ожидал, когда, задыхаясь взбегал по лестнице театра «Курфюрстендам»… Так же обиженный до слез и разгневанный до умопомрачения, он торопился вручить дипломатическую ноту очень известному специалисту-театралу, но не очень привыкшему к дипломатии руководителю театра. Этот директор объявил и в прессе, и через многочисленные афиши, что в этот октябрьский вечер его театр поднимает занавес для торжественной премьеры пьесы Бернарда Шоу с немецким названием «Die Helden» («Герои») — той злополучной пьесы, в которой сообщается, что болгары чрезвычайно не любят мыло и чистые руки…
Взволнованный и важный, как подобает царскому дипломату, секретарь не вошел, а, скорее, влетел в директорский кабинет. Приглашенный сесть, он демонстративно-снисходительно отказался от этой чести; роясь в большом дипломатическом портфеле из светлой свиной кожи, с большими никелированными застежками, он дипломатично сделал вид, что не заметил протянутой руки директора; когда же поднял голову и уже приготовился подать негнущийся, из толстой шероховатой и серой бумаги лист с рельефным царским гербом в левом верхнем углу, то заметил в глазах директора и любопытство, и сдержанную обиду, и нескрываемую иронию… Это его смутило, и он помедлил со своей речью.
— Прошу! — пригласил директор и взглядом хотел отгадать, что представляет собой этот сероватый и коронованный пергамент.
— Господин директор! — прогремел внушительным баритоном царский чиновник и… замолк. Может быть, от волнения и от смущения из-за школьной своей подготовки в немецком языке, на котором нужно было произнести торжественную речь, баритон его вдруг иссяк. Секретарь начал свою дипломатическую карьеру всего несколько месяцев назад благодаря протекции одного известного и имеющего власть в Болгарии генерала. И искренне верил, что именно своим внушительным и властным баритоном он достойно будет представлять перед «внешним миром» всех внутренних генералов.
— Прошу, прошу, — вторично пригласил директор, может быть, действительно, заинтригованный и баритоном, и необычным видом этого дипломата.
— Господин директор, — начал снова тот свою речь, но чувствовалось, что после обращения он поставил не восклицательный знак, а более сдержанную запятую… — Мне поручено господином министром представительства его царского величества царя болгар в Берлине…
— Пожалуйста… — уже нетерпеливо пробормотал директор, удивленный вмешательством болгарского царя (в самом Берлине!) в этот странный разговор в театральном кабинете.
— Мне поручено господином министром, — продолжал дипломат, на этот раз уже дипломатично не присовокупляя царственную особу, — вручить вам настоящую ноту в связи с сегодняшней премьерой! — торжественно закончил баритонную речь посланник царя, министров и генералов Болгарии.
— Ноту? — смущенно, удивленно и с нескрываемой иронией воскликнул директор.
— Да, ноту! — патетически-внушительно подтвердил дипломат.
При этих двух словах, ввиду краткости произнесенных совсем правильно на немецком языке, он протянул руку и положил торжественный документ на краешек огромного, блестящего, из черного словенского дуба директорского бюро. Затем быстро — насколько мог быстро на своем немецком языке, который продолжительно и не очень успешно изучал у себя на родине, — дополнил:
— Вы прочтете ее содержание, но мне поручено лично выразить надежду господина министра, что вы отмените премьеру…
— Вас?! Вас?! — уже серьезно и гневно произнес директор, и в этом «Что?! Что?!» слышалось, что он быстро сменил ироническое и терпеливое настроение на банальный, едва сдерживаемый человеческий гнев… Директор вдруг вспомнил, что вчера получил несколько писем, в которых какие-то «группы болгарских патриотов» предупреждали его о «неразумном» желании театра представлять эту пьесу английского драматурга и прямо угрожали театру скандалом…
Тогда он со смехом отшвырнул эти письма, но теперь же вскипел и покраснел от гнева, поняв, что угрозы были высказаны не без участия представительства его царского величества.
Дипломат почувствовал его гнев и увидел, как покраснело мясистое лицо. Смутился и, может быть, именно от смущения выпалил фразу, которая окончательно взорвала солидного и сдержанного немца:
— Мы хотим, — нагло заявил дипломат, — чтобы вы сняли… со сцены… пьесу этого… этого… английского нахала, который обижает Болгарию!
— Вы… Вы… большой наглец! — прорычал и пропыхтел директор, угрожающе приподымаясь со стула.
Дипломата словно отбросило сильной взрывной волной — он отступил на шаг, хотел сказать что-то, но, похоже в тот момент его немецкий язык ему изменил, и он попытался объясниться гримасами и жестами, но не закончив объяснения, предпочел резко, по-военному, повернуться кругом, быстро достигнуть двери и шумно хлопнуть ею…
Директор остался один, пораженный этой, поистине театральной, дипломатической пантомимой… Он вытащил платок, стал вытирать лицо, пробормотал что-то, присел за бюро и только теперь подольше задержал взгляд на бумаге с царским вензелем, еще не дотрагиваясь до нее рукой. Может быть, он боялся прикоснуться к этому… динамиту. Но поразмыслив, вынул очки, протер не спеша и, поудобнее устроив их на носу, взял внушительную серую бумагу и стал вчитываться в это… царское сочинение.
И через несколько минут вдруг грохнул громкий, можно сказать, истерический смех…
Здесь начинается и завязка рассказа: директор театра оставил «без последствий» «ультиматум» царского представительства и из-за этого произошли все описываемые события… Журналисты их отметили в хронике, также со смехом, и сохранили их там для истории — и для цитат — как страницу о «сердитости странных болгарских патриотов…»
В тот же вечер, в сообщенный в газетах и афишах час, занавес сохраняющего свою точность, свои традиции и свою важность театра «Курфюстендам» медленно, торжественно поднялся…
Но… почти сразу же, в нарушение всех традиций должен был быстро опуститься!
Занавес еще не успел подняться, как в зале раздался пронзительный, угрожающий и необузданный рев; затем он перешел в истерические улюлюкания и среди воплей можно было различить членораздельное: «Долой предателя Бернарда Шоу!», «Вон из театра! Долой!» «Наглец!» Пищали и пищалки… Наконец грохнула песня — пели национальный гимн Царства Болгарии.
— Встать! — прокричал кто-то мощным баритоном. Без сомнения, это был повелительный и предвещающий блестящую дипломатическую карьеру голос секретаря представительства… Но — что весьма странно для дисциплинированных и уважающих такие церемонии немцев — никто из публики не подчинился… генеральской команде царского дипломата. Наоборот, послышались крики возмущенных зрителей, которые платили за билеты и хотели смотреть представление спокойно и как подобает на торжественной премьере.
— Выгоните нарушителей!
— Что это такое? Как это возможно?!
— Вон! Вон! Занавес! Занавес…
— О! И полиция в театре!
Действительно — нечто совсем неслыханное и невиданное в этом немецком театре — в зал стремительно вошли полицейские. По-видимому, директор сделал вывод из ноты царского представительства… Замахали полицейские дубинки, и с их помощью предупредительно, внушительно, а историей отмечено — и… осязаемо были выброшены вон из