Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

В медицинских учебниках подробно описано, какие тесты нужно провести, чтобы поставить диагноз, но не упомянут факт, что интерпретацией результатов занимаются живые люди. Ханна снова назначила эхокардиограмму. Уже третью по счету. Расходы на нее больница брала на себя. Кардиологи сначала возразили, однако, когда мы показали им эхокардиограмму из другой больницы, согласились. Она была неполной. Повторная эхокардиограмма это подтвердила, выявив образование на митральном клапане — папиллярную фиброэластому, вторую по распространенности доброкачественную опухоль митрального клапана, которая, как я и предсказывал, имела форму разветвленного нароста на ножке. Я был прав не до конца. По мнению кардиологов, это вряд ли могла быть миксома предсердия — другой тип опухоли, который я предположил изначально, — но по крайней мере я не был проклят.

С планом лечения мне все было ясно: опухоль нужно как можно быстрее удалить, пока она не спровоцировала новый инсульт, а затем заменить митральный клапан. Хотя это и казалось эффективным решением проблемы, глава кардиоторакальной хирургии, ознакомившись с моим планом, возразил: «Слишком высок риск кровоизлияния в мозг. Придется выждать полтора месяца».

«Алиса в Стране чудес» — это абсурдистский рассказ. Не просто выдумка или сказка — там все до смешного нелепо. Это лучшая на свете метафора неврологии.

Пациент проваливается в кроличью нору. Нужно что-то предпринять. Нельзя просто сидеть и ждать, потому что так ты будешь проваливаться в эту нору вслед за своим пациентом. Иногда удается сразу что-то придумать: идешь к гинекологу и говоришь, чтобы пациентке удалили яичник, и так ее удается вытащить из норы. Возможно, вытаскивать придется уже из другой норы, но, как в случае Синди Сонг, вытащить удается относительно быстро. Так же было и с Винсентом Тальмой. Мы достали его не совсем как новенького, с небольшим дефектом речи, который большинство людей даже не заметят, но мы его вытащили. С Арвен Клири же нам предстоял долгий путь. Хотя на утреннем обходе об этом сказано не было, ее случай стал отрезвляющим напоминанием о том, что наши знания о болезнях нервной системы человека существенно ограничены. Всех, кто рассчитывал на безупречное решение и быструю развязку, ждало разочарование.

Арвен Клири пролежала у нас в отделении пять недель. У нее все-таки произошло кровоизлияние в мозг, но оно прошло почти без последствий. Фиброэластома, которая так зловеще выглядела на ее ТЭЭ[10], каким-то образом исчезла, или, возможно, это была не фиброэластома. Благодаря антикоагулянтам, которые мы ей давали, инсультов у нее больше не было. В конечном счете ее отправили на реабилитацию, после которой она смогла вернуться домой. Операцию на сердце ей проводить не стали. Антикоагулянты ей придется принимать до конца жизни, и я, возможно, так никогда и не смогу сказать, что именно стало причиной ее проблемы, да и осталась ли проблема в принципе, пока женщина не перенесет обширный инсульт, который ее уничтожит.

Когда шесть месяцев спустя Арвен пришла в амбулаторную клинику, ее речь стала намного лучше, но все еще была удручающе ограниченной, а зрение так и не восстановилось полностью.

Ее состояние улучшалось очень медленно.

— Что вы думаете о происходящем? — спросил я ее.

— Хреново все это.

— Вы верите, что вам станет лучше?

— Ага.

— Можете ли вы сказать мне, что вы думаете о своем опыте пребывания в больнице?

— У меня такое чувство, что я никогда отсюда не уходила. Бывают дни, когда я просыпаюсь и говорю: «О, это будет очень хороший день». А потом — все равно полный отстой.

— Каким человеком вы были до всех этих инсультов и каким человеком вы стали сейчас?

— Я… Я всегда была в движении. Спала по четыре часа. На подъеме. Танцевала… Да. Я любила гулять. Теперь перед глазами все размыто.

— Это потому, что вы не видите правую половину мира. Вы можете не осознавать этого, но ваше зрение справа ослаблено из-за одного из самых ранних инсультов. Вы теперь другой человек?

— Когда я дома, все нормально. Я просто…

Она запнулась.

— Вы очень сентиментальная?

— Вроде того.

— Я думаю, все уляжется, и наступит новая точка равновесия, когда вам будет лучше, чем сейчас. И я понимаю, что головокружение сводит вас с ума. Я знаю, что это раздражает, но в подобных случаях стандартного решения не существует, иначе мы бы все уже решили.

— Это непросто, — говорю я Гилберту, студенту-медику третьего курса, — почти каждый раз случается что-то новое.

Если в нужный момент у тебя получится объединить опыт, логику и полет фантазии, то сможешь довести своих пациентов до цели.

Это все, что я могу сказать. До конца года Гилберт должен определиться с выбором специальности, и на этом мои попытки заманить в мир клинической неврологии заканчиваются. Ему либо понравится то, что он увидел во время обхода, либо нет. Это не для всех. Среди наших ординаторов, выбравших неврологию, некоторые сосредоточатся на исследованиях и попытаются найти причины и способы лечения болезни Паркинсона, Альцгеймера или рассеянного склероза. Другие займутся детской неврологией. Третьи станут специалистами по эпилепсии или инсультам, часть уйдет в психиатрию. И лишь парочка особенных вроде Ханны продолжит клинические традиции, разбираясь с каждым новым пациентом по отдельности.

Вернемся в отделение. Я стою с ординаторами и студентами у сестринского поста, и Ханна подходит ко мне со