Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

— Тогда что нам делать?

Я встала с кровати, накинула халат и подошла к окну. За окном была ночь, тихая и равнодушная. Где-то там, в своем коттедже, окруженном лесом и мертвыми розами, спала Тая Полянская. Под тридцатью пятью камерами, которые были ее защитой и ее тюрьмой одновременно.

— Нам нужно поговорить с ней наедине, — сказала я. — Без него. Без ребенка. Только она и я. И ты был прав — это не может ждать.

— Я договорюсь, — он встал рядом со мной, тоже глядя в окно. — Но как мы вытащим ее из дома?

— А мы не будем вытаскивать. Мы придем, когда его не будет. Когда он уедет по делам. Ты же сказал — он иногда выезжает. Проверим записи, найдем окно и нанесем визит.

— Он взбесится, когда узнает.

— Пусть бесится. — Я повернулась к нему. — Если твоя теория верна, то Тая Полянская — ключ ко всему. К убийствам, к трупам, к нему. И возможно, она ждет, когда кто-то придет и скажет: «Я знаю. Я помогу. Ты не одна».

Воронов смотрел на меня долго, очень долго. А потом сделал то, чего не делал никогда за десять лет. Он взял мое лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, будто я была хрустальной — и тихо сказал:

— Ты потрясающая, Абрикосова. Я иногда думаю: что бы я без тебя делал?

— Пил бы больше, — ответила я, пытаясь скрыть, как бешено колотится сердце. — И работал бы хуже. А теперь иди домой. Завтра тяжелый день.

Он убрал руки. Медленно. Нехотя. И пошел к двери.

— Серёж, — окликнула я.

Он обернулся.

— Твоя теория... она хорошая. Но есть еще один вариант.

— Какой?

— Что камеры в спальне — это его идея. И они там не для ее безопасности. А для его удовольствия. Потому что есть тип мужчин, которые любят смотреть. На себя. На нее. На то, как они вместе. Это называется нарциссический вуайеризм. И если это так... — я сделала паузу. — То мы имеем дело не с загнанным в клетку зверем. А с режиссером собственного порнофильма. И тогда все, что мы видели на записи, — это спектакль. Спектакль для единственного зрителя. Для него самого.

Воронов побледнел.

— То есть ты думаешь...

— Я пока ничего не думаю. Я рассматриваю варианты. Их всегда больше одного. — Я подошла и легонько подтолкнула его к выходу. — А теперь иди. Мне нужно выспаться, если завтра я собираюсь играть в шахматы с человеком, у которого либо тридцать сантиметров невиновности, либо тридцать пять камер спектакля. Либо и то, и другое.

— Ты невыносима, — буркнул он, но в голосе слышалась улыбка.

— Знаю. Спокойной ночи, следователь.

Он ушел. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и медленно сползла вниз, садясь на холодный пол прихожей.

Два варианта. Клетка или сцена. Жертва или сообщница. Страх или любовь.

И где-то посередине — семь мертвых женщин, которые уже никогда не расскажут свою версию истории.

Завтра я начну это выяснять.

Утро следующего дня началось с того, что Воронов каким-то чудом раздобыл информацию о графике Льва Полянского. Оказалось, раз в месяц, строго по средам, он уезжал в город — то ли по делам, то ли к стоматологу, то ли еще куда. Среда. Сегодня была среда. Мы не стали терять время.

В машине молчали. Серёга вел сосредоточенно, даже не пытаясь шутить — а это был плохой знак. Обычно его черный юмор расцветал именно перед важными разговорами, как сорняк на удобренной почве. Но сейчас он был собран и мрачен. Я понимала его. Мы ехали говорить с женщиной, которая, возможно, была самой охраняемой узницей в золотой клетке. Или самым искусным манипулятором в этой истории.

Дом Полянских встретил нас тишиной. Ни детских криков, ни шума телевизора, ни звериного смеха хозяина. Лишь мертвые розовые кусты вдоль дорожки и качели, лениво покачивающиеся на ветру. Мы переглянулись и позвонили в дверь.

Открыла Тая.

Она была все в том же салатовом свитере крупной вязки, но сегодня волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные вишневые пряди. Пушистые тапочки-монстры сменились вязаными носками с оленями. В руке она держала карандаш. Видимо, оторвали от вдохновения. Снова.

— Офицеры? — ее голос был тихим, почти испуганным. Без Льва за спиной она казалась еще меньше, еще беззащитнее. — Что-то случилось?

— Мы хотели бы поговорить, — сказала я максимально мягко. Психиатр внутри меня уже включился на полную мощность, сканируя микромимику, позу, движение глаз.

— Опять? — она нахмурилась, но в этом хмуром выражении не было враждебности. Скорее, усталость. Усталость от того, что ее мир, такой тщательно выстроенный, постоянно врываются чужие люди.

Из глубины дома послышался топот маленьких ног. Саша выскочил в прихожую с джедайским мечом в руке. Увидел нас — и его лицо озарилось хитрой, совсем не детской улыбкой.

— Ма! Они же полицейские, они всегда говорят по нескольку раз. Это называется «повторный допрос», я читал. — Он перевел взгляд на Воронова. — Вы хотите поговорить со мной? Я могу рассказать про корабль. Я достроил гипердрайв и...

— С твоей мамой, — мягко перебил Серёга. — Мы хотим поговорить с твоей мамой.

Лицо мальчика изменилось мгновенно. Хитрое выражение сменилось настороженным, даже колючим. Он встал чуть ближе к Тае, будто защищая ее.

— Саш, иди к себе, — сказала она тихо, но с той спокойной уверенностью, которая дается только годами материнства.

— Но, мам...

— Иди.

Он колебался. Перевел взгляд с матери на нас, потом обратно. И вдруг сказал то, от чего у меня по спине пробежал холодок:

— Если они будут тебя обижать, позови меня. Или папу.

— Никто меня не обидит, — Тая чуть улыбнулась и погладила его по голове. — Это просто разговор. Иди.

Саша ушел, но его джедайский меч еще долго гудел где-то в глубине коридора. Тая проводила нас на кухню — ту самую, где два дня назад ее муж смеялся над моими словами про социопатов, — и жестом предложила садиться. Сама встала у столешницы, скрестив руки на груди. Маленькая фигурка в огромном свитере. Глаза — голубые, кукольные — смотрели на нас спокойно, но настороженно.

— Что вы хотите спросить?

Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне — давай, мол, это твоя территория. Я решила не ходить вокруг да около. Хватит игр. Хватит шахмат. Вопрос в лоб.

— Как вы думаете, Тая, ваш муж способен на убийство?

Она не вздрогнула. Не ахнула. Не возмутилась. Просто смотрела на меня