Искатель, 2011 № 03 - Журнал «Искатель»
Старый ворон, такой же старый, как и дуб, на котором он сидел, предсказывая кому-то скорую смерть, сердито прокаркал два раза: «Карр! Карр!» Клювом схватил плавки из яркой материи, тяжело поднялся в воздух и полетел неизвестно куда. И куда-то понес добычу... Нет, не в гнездо. Своего гнезда у него давно уже не было, и он не помнил, когда последний раз растил и кормил воронят. И плавки ему были абсолютно не нужны, а стащил он их по привычке и потому, что на них была пришита блестящая золотистая бляшка. Такую находку мудрый ворон упустить никак не мог.
Студент, очухавшись, с трудом встал на ноги и побрел домой. Дом, в котором он жил, находился недалеко, но нужно было в людном месте перейти дорогу. Там находился продовольственный магазин. И было еще совсем светло. Люди, выходившие из магазина, с удивлением наблюдали, как через дорогу переходит Аполлон со стоящим, не прикрытым даже фиговым листом прибором.
— Совсем эти нудисты обнаглели, по улицам, в чем мать родила, свободно ходят, — стала возмущаться женщина в шелковом голубом платье с сумкой продуктов.
— Это не нудист, а сектант, — возразил всезнающий мужчина в шляпе с портфелем. — У нас в городе обосновалась секта последователей индейского племени, в котором мужчины ходят голые с коническими чехлами на половых органах.
— А почему у этого член не прикрыт, а чехол из задницы торчит? — вступил в разговор парень в кепке, похожий на блатного.
— Наверное, мода поменялась, — доступно разъяснил эрудит в шляпе.
— И голубой бант на «этом месте» повязан, — заметила внимательная старушка в очках.
— Я же говорю: мода, — уточнила шляпа.
Вадим ногой забарабанил в дверь, она тут же открылась, и бедолага ввалился вовнутрь квартиры. В коридоре стоял отец с газетой в руке. Увидел сына в непотребном виде — грязного, со связанными руками, — не на шутку испугался и удивленно спросил:
— Это еще что за явление Христа народу? Вадик, что случилось? Что за вид?
— Папа, меня... изнасиловали, — дрожащим голосом ответил Вадим.
— Что ты мелешь? Кто изнасиловал?
— Аникина, стерва, из-за которой я чуть в тюрьму не сел.
— Бог шельму метит, а ей рано или поздно приходится перед ним отвечать за свои грехи...
— Отец, что ты ерничаешь, достал уже со своими дурацкими прибаутками. Мне же больно...
— А ей не больно было, когда ты бутылки и арбузные корки совал?..
— И она мне засунула. Чем болтать, лучше развяжи мне руки и вытащи корку, — просяще проныл блудный сынок и повернулся к родителю задом.
Петр Николаевич с еще большим удивлением увидел торчащую из задницы арбузную корку.
— Нагнись, чудо гороховое, — попросил прокурор и осторожно вытащил у отрока лишний в организме предмет, после чего развязал тому руки.
— А мать где? — спросил Вадим.
— К соседке ушла. Иди в ванную, сможешь сам обмыться, а я «скорую» вызову и позвоню Ивану Ивановичу.
— Какая «скорая», батя? Ты что, с ума спятил? Позора не оберешься. А потом, не видишь, на мне побоев нет. Что мне лечить будут? Жопу? Так завтра я сам схожу к урологу.
— И скажешь, что ты гомосексуалист, а активный партнер перестарался? Так, что ли?
— Хватит! Хватит! Тебе бы так... Что-нибудь придумаю сказать, а в больницу не поеду.
— А что это, Вадик, за бант у тебя?
— Так лярвы перетянули... Горит все, помоги развязать.
Прокурор помог сыну снять с мошонки тесьму. Часовой моментально скукожился и ушел в резерв. Петр Николаевич, несмотря на протесты сына, обмыл его под душем и переодел в чистую одежду.
— Теперь спокойно, подробно расскажи, как все это было, — потребовал прокурор у сына.
Вадим, ничего не скрывая, в деталях рассказал отцу обо всех перипетиях этого вечера.
В это время от соседки вернулась Анастасия Михайловна. Увидев расстроенного сына, находящегося на грани нервного срыва, потребовала рассказать, что случилось. Вадима душили слезы, перехватывало горло, и Петр Николаевич сам в общих чертах поведал супруге о случившемся.
С матерью произошла истерика, потом она схватилась за сердце, и пришлось домашним отпаивать Анастасию Михайловну успокоительными каплями.
Прокурор позвонил следователю Силкину:
— Ваня! Случилось ЧП. Срочно приезжай!
— Что-нибудь с Анастасией Михайловной?
— Нет, с Вадимом. Опять начудил. Вернее, с ним начудили.
— Загадками говоришь, Петр Николаевич. Сейчас приеду.
Через пятнадцать минут Иван Иванович уже звонил в дверь квартиры прокурора. Шефа он застал в расстроенных чувствах: видно было, что произошло что-то неординарное.
Вадим лежал на диване с сумрачным видом. Потерянный взгляд бесцельно блуждал по потолку. Хозяйка тоже лежала на кровати. Голова ее была обмотана мокрым полотенцем. В квартире резко пахло валерьянкой.
Прокурор провел гостя на кухню и рассказал ему о случившемся.
Статья Уголовного кодекса об изнасиловании карала за посягательство на половую неприкосновенность женщины.
В уголовном праве не было понятия половой неприкосновенности мужчины, а потому не было и статьи за изнасилование мужчины представительницами слабого пола, хотя такие случаи на практике встречались. Аналогия в советском уголовном праве тоже была исключена, а потому в случаях изнасилования мужиков бабами ответственность наступала за фактически совершенные действия — нанесение телесных повреждений, истязание, — если таковые были. А если таковых не было, как в нашем случае? Тогда юристы становились в тупик. Привлекать не за что! Вопрос о равенстве мужчины и женщины в праве на половую неприкосновенность даже не ставился. Ну нет этого в законе! А зачем говорить о том, чего нет? Переливать из пустого в порожнее? Выходит, что дерзкие преступления с исключительным цинизмом останутся безнаказанными? Что это — пробел в законе или тысячелетняя традиция сложившихся устоев права? Юристы нашли выход и, противореча самим себе, забыв о неприменении аналогии, решили, что насильниц нужно привлекать... за хулиганство.
Иван Иванович почесал затылок и предложил:
— Петр Николаевич, а может, не стоит шум поднимать? Ну, мотив преступления я представлю как беспричинный, хулиганский. Но в суде обвиняемые заявят об истинном мотиве, судья заставит возобновить дело по изнасилованию Аникиной по вновь открывшимся обстоятельствам. Откроется, что дело спущено на тормозах. Мочало — начинай сначала. Мы сами себе выроем могилу.
— Судью я беру на себя, — вдруг решительно заявил прокурор, — а не давать ход новому делу я не могу. Насте уже все известно, и она это так не оставит, со света меня сживет. А