Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
Доктор опускает руку и внезапно хватает Чарльза за шею. Чарльз пытается вырваться, но доктор усиливает хватку. У него рука холодная, как у покойника, холоднее, чем у мальчика с ободранной кожей.
– А теперь рассказать тебе, что было после того, как с мальчика сняли кожу? Его покрыли гипсом, с головы до ног. Высохший гипс разрезали – и в результате получился слепок тела мертвого мальчика. А когда есть слепок, можно делать множество копий. Копии раскрашиваются, в нашем случае – другим художником, обученным рисовать внутренности и раскрывать тайны того, что находится под кожей. Ты заметил, что мышца, сухожилие и кость имеют естественный цвет? Ну разве это не чудо?
У доктора ужасно сильная хватка. Он заставляет Чарльза обойти мальчика и приблизиться к нему вплотную со стороны спины.
– Эти жалкие подобия людей называются экорше[1], – говорит доктор Голис. – Те, что с ободранной кожей. Разве не забавно? Они помогают студентам, изучающим медицину и живопись, узнавать внутреннее строение человеческого тела. Смотри.
Он берет Чарльза за правую руку. Чарльз мысленно приказывает себе не сопротивляться и не вырываться. Доктор заставляет его вытянуть указательный палец и провести по позвоночнику экорше.
– Здесь находятся шейные позвонки, – сообщает Голис. – А ниже, посередине позвоночника, расположены грудные позвонки. Обрати внимание на естественный изгиб позвоночника. Не правда ли, очень элегантный? А еще ниже находятся поясничные позвонки. Они гораздо больше шейных. Они и должны быть такими, поскольку нагрузка на них куда более значительная. – Доктор нагибается к Чарльзу, и теперь их глаза на одном уровне. – Ты видишь? Теперь ты никогда не забудешь этот урок, да? По крайней мере, пока живешь на этом свете. Ты всегда будешь помнить, что скрыто под кожей.
Он вглядывается в лицо Чарльза. А тот тоже смотрит на доктора и ни о чем не думает, разве что о пасмурном сером небе за окном.
– Кроме того, ты должен извлечь из этого определенный урок. Запомни, что мальчик, совершенно бесполезный при жизни, может, по крайней мере, быть полезен после смерти. – Доктор Голис отпускает шею Чарльза и толкает на экорше. – Для нас ты совершенно бесполезен, пока не начнешь говорить. – Доктор направляется к двери, но на пороге останавливается и добавляет: – На твоем месте я бы хорошенько его изучил. Если не вернешь себе голос, то в один прекрасный день сам станешь таким.
Глава 4
Вечером накануне того дня, когда пришло письмо, Сэвилл думал об Августе. Он не вспоминал о ней месяцами, возможно, годами. Стояли самые жаркие летние дни. Быть может, этим и объяснялись непрошеные мысли, ибо жара порождала нездоровые желания. Длинный шрам на правой щеке начал чесаться.
Перед тем как лечь спать, Сэвилл раздвинул полог кровати и распахнул окно. В нос шибануло вонью выгребной ямы во дворе внизу. Дома на Найтингейл-лейн были построены еще во времена доброй королевы Бесс, и канализация была такой же древней.
Впрочем, не только жара не давала уснуть. У Сэвилла болел зуб. Невыносимая боль пронзала правую сторону челюсти, впиваясь цепкими щупальцами в корни соседних зубов. Сэвилл принял болеутоляющие капли. Но они не дали спасительного забытья, а, наоборот, приковали тело к постели, при этом взбудоражив рассудок и заставив скользить по поверхности сна.
Лондон никогда не спал, даже в самую глухую ночь. Сэвилл слышал бой часов, крики пьяных прохожих, раскатистый стук копыт и громыхание повозок, доставлявших по ночам груз в Смитфилд и Ковент-Гарден.
Жара разогрела рождавшиеся в мозгу фантазии до аномальной температуры, возродив почти похороненные фантазии о другой жаркой ночи. В тот вечер он обедал с коллегами по Американскому департаменту и поздно вернулся на свою съемную квартиру на левой стороне Хилл-стрит. Первый совместный дом его и Августы. Квартира оказалась слишком дорогой для них, зато адрес приличный. К тому же, по словам Августы, высокого положения можно было достичь, лишь продемонстрировав обществу подобающий стиль жизни и соответствующую жену.
Августу он нашел в спальне: она сидела на оттоманке у изножья кровати. На каминной полке горели две высокие свечи. В углах комнаты, где сгустилась тьма, шевелились тени. Тем не менее Августа была окутана мягким золотым сиянием.
Она надела белую ночную рубашку с широким вырезом, не скрывавшим гладкие плечи, и распустила волосы. Она улыбнулась мужу и подняла руку. От резкого движения ночная рубашка соскользнула с плеч. Он увидел холмики ее грудей и темную впадину между ними.
Именно так все и было на первых порах их супружества. Сэвилл наслаждался контрастом между Августой дневной и Августой ночной: первая была чопорно элегантной, амбициозной до безжалостности, расчетливой и при этом до нелепого глупой, вторая же воплощала в себе все то, что мужчина желает найти в постели, и даже больше. И когда Сэвилл разлюбил жену, что случилось довольно быстро, она все равно сохраняла способность вызывать у него вожделение.
– У меня разыгрался любовный аппетит, – сказала она той ночью, оседлав мужа, сжав его бедра пятками и погладив раздувшийся живот с лежавшей в утробе Лиззи. – И ты должен меня насытить.
Возбуждение тотчас же улетучилось, оставив после себя привкус горечи, разочарования, смешанного с мучительной зубной болью. От капель в голове все плыло, ужасно болел живот. Глаза были словно засыпаны песком. Он чувствовал тошноту, но не хватало сил встать с кровати и найти ночной горшок.
В такие моменты, во время длинных бессонных ночей, Сэвилл начинал сомневаться, а не было ли в том, что произошло, и его вины. Надо же, какой вздор! Воспоминания были не настоящими, говорил он себе. Ведь это практически сны наяву. А в снах нет ничьей вины, ни ее, ни его, и нет никаких предательств.
Ибо разве мы не невинны, когда видим сны?
На следующее утро, когда Сэвилл завтракал с сестрой и Лиззи, слуга принес письмо. Письмо было франкировано услужливым членом парламента для экономии почтовых расходов. Сэвилл сломал толстую печать. Развернув письмо, он сразу же узнал почерк отправителя – человека, водившего близкое знакомство со многими членами парламента.
Сестра и дочь наблюдали за Сэвиллом. Он дважды прочел письмо. В голове тут же возникло множество вопросов. Впрочем, он давным-давно научился сохранять невозмутимое выражение лица, не выдавая своих чувств.
– Сегодня я не смогу с вами пообедать.