Отпечатки. Дети окраин - Антон Вадимович Мамон
— Да нет, спасибо. На старость лет не переезжают. Если только на кладбище, — мать присела, разглядывая один из ящиков.
— Ты еще меня переживешь, — язвительно бросил Влад, но тут же поймал себя на неприятном ощущении, что это пророчество может легко исполниться. В его положении шутить таким образом — все равно что каркать.
— Вот оно! — Катерина Васильевна подвинула коробку навстречу сыну. — Тут все подряд. Помочь разобрать?
— Спасибо, я сам. Поставишь чай?
— Ага. С конфетами или с печеньем будешь?
— Просто чай. Без сахара. Ночь уже скоро.
— Эх, бедный Платик, представляю, как вы его там… — уныло протянула мать.
Влад усмехнулся, но оставил реплику без ответа. Его внимание уже приковала стопка бумаг со стихами, рисунками и наивными попытками писать какую-то прозу. Но это было не праздное любопытство и не сладкая ностальгия. Светлов искал одну конкретную тетрадь. Так называемый«дневник» — первая его итерация, толстая тетрадь в клетку на сорок восемь листов. Влад хорошо помнил обложку с пасмурным морским пейзажем и одиноким белым парусником, будто из стихотворения Лермонтова. По закону подлости тетрадь лежала на самом дне. Судя по всему, коробку как-то подмочило или же мать слегка перестаралась с мытьем полов, потому что листы дневника заметно пожелтели и пошли волнами. Осторожно разлепив обложку и первую страничку, Влад прищурился и прочитал с улыбкой:
Вообще-то, я не планировал заводить дневник, но в жизни творится столько всего интересного, что хочется это запомнить и когда-нибудь, через десять или двадцать лет, перечитать заметки и вернуться мыслями туда, где приходилось сложно, но каждый день становился открытием…
— Парень, да ты был романтиком, — Влад смочил слюной палец и перелистнул страничку.
Запись за записью, слово за словом, Светлов продирался сквозь красочные, но довольно грубые попытки молодого себя фиксировать происходящее. И рутинные будни, и редкие праздники — все находило место в этой летописи. Гибель Аркадия Лебедева — тоже. Влад с любопытством читал строки, написанные в тот непростой период, и понимал: именно тогда у него впервые вышло что-то годное, рассуждения, которые можно читать без ухмылки.
Вместе с тем было трудно не заметить: каждая новая запись после того проклятого вечера казалась мрачнее предыдущей. И попади этот дневник в руки случайному читателю, он бы точно решил, что автор — драматичный подросток, которому чудится, будто он на всем свете белом первый проживает горечи утрат и разочарований. Но Светлов знал, что на самом деле глодало его в прошлом. И теперь, годы спустя, понимал, как это сказалось на нем в будущем.
…порой мне кажется, что все бессмысленно, что не стоит даже пытаться идти вперед, ставить цели и стараться их достигнуть. Ведь в любой момент все может рухнуть. Я не могу отделаться от ощущения, будто проклят и однажды нечто очень плохое произойдет со мной или моими близкими. Может, не сегодня и не завтра. Может, даже не через десять лет, но оно обязательно произойдет. И жить в ожидании несчастья — уже несчастье. Самое большое из всех, с каким может столкнуться человек…
Влад закрыл тетрадку, но не вернул ее на дно коробки. Он сунул ее в кенгуру-карман толстовки, затем убрал бумаги на место и вернулся на кухню. Мать лишь мельком взглянула на него и бросила:
— Чай заваривается, подожди немного.
— Я пойду. Срочные дела, — Влад невольно отвел взгляд.
— В такой час? Что за дела на ночь глядя?
— В Москве рабочий день полным ходом. Спасибо за ужин. И да, подумай над моим предложением. Тебе это не доставит хлопот, а мне будет приятно.
— Тут и думать нечего. Я останусь здесь, в этой квартире, — она демонстративно вылила горячую заварку из чайника в раковину. — Когда уезжаешь?
— Надеюсь, в конце недели. А лучше — в пятницу.
— Ясно. Тогда счастливого пути заранее. Вряд ли ты расщедришься еще на одну встречу.
— Помирись с Юлей, и будем видеться чаще.
Мать показательно промолчала, а Влад обулся, накинул куртку и вышел из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице, он достал телефон и проверил уведомления. Пять пропущенных от Клима — последствия существования в беззвучном режиме. Та самая тревога, о которой писал четырнадцатилетний Влад, внезапно схватила за горло, да так сильно, что пришлось замереть на середине спуска и присесть на подоконник. Онемевшим пальцем Светлов нажал кнопку вызова и приложил телефон к звенящему уху.
— Что случилось? — чей-то чужой сухой голос просочился сквозь губы.
— Миша никуда не едет, — холодно отрезал Вавилов.
— Почему?
— Он повесился.
Глава 14
Глава 14
коcтел
на декабристов
Приступ удушья вынудил очнуться. Вавилов зашелся кашлем и попытался встать. Затылок пульсировал болью, руки подрагивали. Взгляд судорожно метался в полумраке, но Клим по-прежнему не знал, где находился. Схватившись рукой за пыльный ящик, он поднялся во весь рост. Глаза понемногу привыкали к темноте и угадывали смутные очертания зала с десятками коробок и рулонами брезента, небрежно брошенными на пол. Клим сделал шаг и едва не рухнул: жуткое головокружение превратило склад в корабельный трюм. Он не помнил, как тут оказался. Впрочем, это было и не важно. Единственное, чего хотелось, — немедленно выбраться…
Перемещаясь вслепую, Вавилов ощупывал стены длинного коридора. Шершавые, будто в пещере, они не давали ответов, лишь увлекали все глубже. Манили обнадеживающей и в то же время губительной тьмой. Климу не хватало воздуха, он шел все быстрее. В какой-то момент сорвался на бег, но вовремя остановился, подчинившись необъяснимому предчувствию. Вытянутая рука нащупала тупик. Он же оказался выходом, когда Клим схватился за ржавую ручку и потянул на себя.
В глаза ударил свет. Неяркий, красноватый. Такой, в котором проявляют старую фотопленку. Ощущения не подвели: стоило обогнуть старый железный шкаф с помятой стенкой, взгляду открылась лаборатория. Десятки ванночек, заполненных проявителем, хранили будущие снимки. Над ними — туго натянутая струна, где на прищепках висели готовые фотографии. Клим подобрался ближе. В нос ударил легкий аммиачный запах. Наклонившись, бывший полицейский принялся изучать кадры. Он разглядел первый, и ладони покрылись испариной.
На фото был запечатлен Малюта. Вернее, его израненный труп. Рот приоткрыт, глаза разъехались в разные стороны, обе руки согнуты в локтях. Едва узнаваемый, он вселял невообразимый ужас. Особенно тому, кто знал его при жизни.
Вавилов резко выдохнул в отвращении и переместился дальше. Новое изображение потрясло не меньше.