Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

— Завтра, — сказала я, открывая дверь машины. — То есть уже сегодня. С утра. Начинаем сначала. Все записи, все камеры, все розы. И установщиков камер проверим еще раз. И список всех, кто работал в доме. И соседей. И...

— Иди спать, Абрикосова. — Он мягко подтолкнул меня к выходу. — Ты и так на ногах еле стоишь.

— Ты тоже иди спать.

— Пойду. — Он не двинулся с места. — Через минуту.

— Воронов.

— М?

— Если ты еще раз поедешь куда-то один ночью без предупреждения, я тебя убью. Собственноручно. И это будет девятый труп.

Он хмыкнул.

— Понял. Принято. Больше никаких ночных вылазок без санкции психиатра.

— Вот и славно.

Я вышла из машины, хлопнула дверцей и пошла к подъезду. У двери обернулась. Воронов сидел все в той же позе — откинувшись на сиденье, глядя в потолок машины, с зажженной сигаретой в пальцах. Он не уедет, пока не убедится, что я вошла. Старая привычка.

Я вошла в подъезд, поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры. За спиной послышался шум мотора — «девятка» выезжала со двора.

Я стояла в темной прихожей и думала о том, что он сказал. «Пока я думал о том, какая ты красивая, когда злишься». Ослышалась? Или он действительно...

Нет. Сейчас не время.

Я скинула ботинки, пальто и рухнула в кровать, не раздеваясь. Завтра будет тяжелый день. Восьмая жертва. Убийца, который все еще на свободе. Семья Полянских, которая, сама того не зная, была центром чужой безумной вселенной.

И где-то в лесу — поляна с пнем, на котором лежали вишневые розы.

Я закрыла глаза. Передо мной снова встала картина: темный силуэт за деревьями, смотрит на окна, смотрит на женщину с волосами цвета спелой вишни, смотрит на мужчину-зверя, смотрит на мальчика-волчонка. И ждет.

Чего?

Завтра. Ответ будет завтра.

Я уснула под шум дождя за окном.

Утро встретило нас запахом свежесваренного кофе и отвратительным декабрьским солнцем, которое нагло лезло в окна офиса, будто издеваясь: «Вы тут трупы считаете, а я свечю, и мне плевать». Я пришла первой — или мне так показалось, пока я не обнаружила Воронова, уже сидящего за компьютером с двумя стаканчиками кофе и абсолютно безумным выражением лица.

— Ты вообще домой уходил? — спросила я, снимая пальто.

— Уходил. Вернулся. — Он протянул мне стаканчик, не отрывая глаз от монитора. — Смотри.

Я придвинула стул и села рядом. На экране застыл кадр с камеры у шлагбаума коттеджного поселка: такси, белая «Шкода» с шашечками, номер виден, время — час двадцать три ночи. На заднем сиденье — женский силуэт.

— Восьмая жертва, — прокомментировал Воронов, щелкая мышкой. — Приехала на такси. Вышла у дома Полянских. Смотри: она останавливает машину не прямо у ворот, а метрах в пятидесяти, у соседнего участка. Так, чтобы ни такси, ни она сама на камерах дома не засветилась. Умная девочка. Конспирация.

— Но камеры у шлагбаума такси фиксируют, — заметила я.

— Да. А дальше она идет пешком. Обходит дом по дуге, аккуратно минуя сектор обзора. Я проверил все тридцать пять камер Полянских за эту ночь — она не попала ни на одну. А потом — выходит на тропинку, и все. Дальше только лес.

— А убийца?

— А его вообще нигде нет. — Воронов в отчаянии откинулся на спинку стула. — Я проверил прошлых девушек — тех, по которым у нас есть данные о перемещениях. Та же история. Доезжали сами, выходили у дома, шли в лес. Одни, Тань. Сами. В лес. Ночью. — Он сделал глоток кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мыслей. — Господи, где мозг?

— Ты это уже говорил.

— И скажу еще сто раз! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ну скинули тебе адрес дома — так иди ты в дом! Зачем идти в лес?! Там темно, холодно, страшно! Там маньяки водятся, мать твою! Это же базовая логика! Зовут на дом — иду в дом. Зовут в лес — шлю нахрен!

— А если он представлялся Полянским? — я отхлебнула кофе и задумалась. — Говорил: «Я Лев, у меня жена и сын, дома не можем, у нас камеры везде, давай на поляне, там уютно, там костер, там вино». Девушка приезжает, видит богатый дом, думает: «Ну да, логично, у богатых свои причуды». Идет по тропинке, думая, что контролирует ситуацию. А на поляне ее уже ждут.

— И он ее вырубает, — подхватил Воронов. — Прием с сонной артерией. Она даже пикнуть не успевает.

— А потом душит. Смотрит на окна. И закапывает тело в яму к предыдущим.

— Закапывает... — Воронов замер, а потом резко подался вперед. — Стоп. Закапывает. Чем?

— Лопатой, — ответила я очевидное.

— И где он ее берет? Он же не таскает с собой лопату через весь лес каждую ночь. Она должна где-то лежать. Где-то рядом с поляной. Спрятанная среди деревьев, чтобы всегда была под рукой. Он пришел, взял лопату, убил, закопал, положил лопату обратно, ушел. И если у него было желание — подошел на границу видимости к дому Полянских, подразнить камеры, показать нам силуэт. А потом — ушел через лес.

— Через лес, — повторила я, вспоминая слова Саши. — Мальчик сказал: «Я удивился, что он ушел вглубь леса. Там долго идти до дороги, заблудиться можно». Значит, он входит там, где камер нет, и уходит там же. Он знает лес.

— У него был год, чтобы изучить, — Воронов пожал плечами. — Может, больше, если он сначала просто следил, а убивать начал позже.

— Точно. — Я вдруг выпрямилась. — Камеры у Полянских стоят четыре года. С того самого взлома, о котором рассказывала Тая. Мы смотрели записи только за последний год — тот период, когда произошли убийства. Но что, если он появился раньше?

— Хочешь поднять архивы за все четыре года?

— Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.

— Это не про любовь, — сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. — Точно не про любовь. И не про секс.

— И не про ненависть, — добавила я, и