Искатель, 2011 № 02 - Журнал «Искатель»

— Капитан, а что случилось? — спросил я, не сомневаясь в серьезности происшествия: из-за пустяка вытаскивать следователя прокуратуры не стали бы.

— Изнасилование, Сергей Георгиевич.

— Далеко?

— Рядышком, в офисе фирмы «Буровик».

Я молчал, потому что информация дежурного не хотела обрастать логикой; дежурный молчал, видимо, ожидая, когда последует моя реакция. Он так и не дождался:

— Сергей Георгиевич, машину за вами высылаю.

Меня одолевало пышущее зло на себя: числю себя в умных... Но умный всегда виноват, потому что с него больше спроса. Ведь я же почувствовал, что Римма что-то замышляет. Понял, что ради карьеры она способна на все. Почему же я промолчал? Потому что исходил из общепринятого штампа: судить по делам и поступкам. Но дела не равны поступкам: именно, так и надо записать в дневнике. Дела видны и протяженны, а поступки кратки и сокрыты.

Не знаю, готовятся ли мысленно, скажем, хирург к операции, а спортсмен к рекорду. Я готовился к выезду на место происшествия, перебирая в памяти свой опыт расследования изнасилований. Но этот опыт был слишком куц, чтобы опираться только на него, поэтому на память лезло все, что касалось сексуальных преступлений...

...Насильник снял с жертвы колготки и завязал ими глаза девушке, чтобы ничего не видела и не запомнила... Был у меня насильник, который отрицал преступление на том основании, что он «голубой». Прокурор района мне доказывал, что «голубые» тоже насилуют, только по-своему, по-голубиному... Бывали казусы смехотворные: преступники обидели девушку — взяли ее подругу, а ей сказали: «А ты иди домой». В другом случае насильник беспокоился о своей безопасности и у потерпевших брал расписки, что претензий они к нему не имеют.

Вообще-то интимные преступления требуют тонкого психологического подхода. Вел я одно дело, вроде бы ясное, как белый день. Факт насилия очевиден, есть и свидетели, и вещественные доказательства. Я уже намеревался направить дело в суд, но пришла расстроенная потерпевшая и сообщила, что она не обратилась бы в милицию, если бы ее обидчик потом довез ее до дома. Что мне было делать?

Расследуя подобные случаи, я пришел к интересному открытию: в народе насильниками считаются те, кто нападает на девственниц. Выходило, что женщины в возрасте насильников уважают и все улаживается мирно и полюбовно.

Мы приехали. Первый кабинет, знакомый мне по описанию Макарыча... Понятые, криминалист, эксперт-гинеколог... Я открыл вторую дверь и вошел в кабинет директора филиала. Там были лишь два человека, сидевшие по углам комнаты, как боксеры по углам ринга. Их и должно быть двое: директор и Римма. Но ни директора, ни Риммы здесь не было. В молчаливом оцепенении меня ждали двое — других...

Уборщица Ю и Макарыч.

Постоять, подумать, прийти в себя... Но сидевшие в соседней комнате ждали следователя — ждали моих конкретных указаний. Вообще-то эти люди знали, что делать, и без меня. Криминалисту — искать следы, гинекологу — обследовать потерпевшую, понятым — наблюдать... А мне составлять протокол осмотра места происшествия.

Картина была типичной, следы борьбы налицо: перевернутое кресло, сорванная портьера, на столе лужа и стекла, видимо, от разбитого графина. Макет буровой вышки валяется на полу... Директорские бумаги под столом брошены туда, словно для вытирания ног. Лишь крови и трупов не хватает...

— Кто ж это натворил? — вырвалось у меня.

— Я, — не без гордецы ответила Ю.

— Зачем?

— Отбивалась от этого самца.

Место преступления... Мой мозг сделался одним пульсирующим нервом. Как Макарыч после жуткой истории с поварихой вновь совершил подобное? Где же его душа? Неужели правы те юристы, которые утверждают, что одно совершенное преступление непременно толкнет этого человека на второе, на подобное? Или правы те биологи, которые объясняют рост сексуальных преступлений тем, что у мужчин ломается Y-хромосома?

Я велел всем, кроме потерпевшей, выйти в соседнюю комнату, потому что допрашивают по одному. Это только в киносериалах из допросов устраивают корпоративные междусобойчики. Когда все вышли, я предложил:

— Сперва подробно расскажите, а потом напишете официальное заявление.

Ю вздохнула, но не тяжко, будто я попросил рассказать анекдот. Она вытянулась, потому что ее длинное тело не умещалось в полукреслице. В дамских нарядах я плохо разбираюсь, но ее платье цвета морской волны, казалось, плещется по ее фигуре.

— Ю, какие у вас были отношения с Семеном Макаровичем до этого происшествия?

— Да никаких. Говорили о швабрах, спецодежде и выходных. А сегодня убиралась я поздно, и Макарыч задержался. Зашла я в директорский кабинет. Макарыч за мной. Положил мне руку на бедро и лезет, куда не положено...

— Это куда? — заинтересовался я.

— Показать? — начала она злиться.

— Как-нибудь потом, — отшутился я.

Небывалый настрой. Место преступления, насильник, потерпевшая, а меня распирает веселость. О проделках Макарыча хотелось услышать в деталях.

— Что дальше? — сурово спросил я.

— Макарыч предлагает заняться сексом. Я спрашиваю, шутя, даст ли он мне за это новые швабры? Пять штук, отвечает. В конце концов я обозлилась: спрашиваю, похожа ли я на девушку по вызову. Отвечает, что я уборщица по вызову. А он якобы секс-символ. Я и говорю, что не сомневаюсь в наличии у тебя символа, а вот секс... А его рука уже там...

— Где?

— Где не положено. Тут я распряглась, и пошел у нас хэппи-энд. Вот оно, поле битвы... Надо прибрать.

Тот юмор, который во мне бродил, видимо, перебродил и обернулся кучей вопросов. Я начал их бросать в уборщицу, словно вел прицельную стрельбу.

— Ю, почему уборка помещения в такое позднее время?

— Днем в кабинетах работают.

— Вы всегда убираетесь в таком шикарном платье?

— Перед уборкой я заходила к подруге.

— Была борьба, а почему на платье никаких повреждений?

— Отбивалась удачно.

— А он хотел его снять?

— Мало ли что хотел... У платья застежка непростая.

— На столе лужа воды, а платье сухонькое. Почему?

— А на стол ему меня не удалось завалить.

— Графин с водой вы разбили?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы шумом привлечь людей.

— А почему не кричали?

— Стыдно орать-то.

— Ю, такая потасовка, а ни на вашем лице, ни на его ни единой царапинки.

— А я не кошка.

— Ю, вы говорите, что он дверь запер. Но прибежавший охранник нашел ее открытой. Как это понимать?

Ю дернулась, будто мой вопрос ее ужалил. Потом вскочила и вытянулась во весь свой рост, как длиннющий синий язык горящего газа. И сказала громко и почти добродушно:

— Идите вы к черту! Никто меня не насиловал.

И ушла. Я не остановил, а лишь улыбнулся довольно, вернее, самодовольно — все бы