Искатель, 2011 № 02 - Журнал «Искатель»

— Правильно сделал. Теперь давай суть.

— Ты спрашивай...

Я понял, что связного рассказа мне не услышать. Значит, как на допросе: вопрос-ответ.

— Алексей, тебя обвиняют в убийстве...

— Пусть обвиняют.

— Что значит «пусть»? Кто вел машину?

— Я, кто же еще.

— А не Дарья Ивановна?

— Она не умеет, да и прав у нее нет.

— Где она сидела?

— На заднем сиденье.

— А куда села женщина?

— Рядом со мной, на переднее.

— Как же ты мог ее выбросить на полном ходу? Отпустил руль, остановил машину?

Алексей молчал. Видимо, мы подошли, как теперь модно говорить, к моменту истины. Но я требовал не истины, а правды. Поработав следователем, к поискам истины я охладел, потому что начал искать справедливость. Молчание Алексея затянулось. Длинные светлые волосы повисли влажно: он походил на мокрого белого петуха.

— Сергей, я ее не выбрасывал.

— А кто же тогда?

— Дарья.

— Как же она это сделала? — спросил я, хотя надо бы спросить, зачем она это сделала.

— Протянула руку, открыла дверцу и саданула девушку в плечо. Ты и выпала. Ты видел мою жену? Она же массажистка, у нее руки накачанные, здоровенные.

— Зачем же Дарья это сделала?

— Якобы я катаю по городу проституток.

Я уже знал, что каждая запутанная криминальная история держится на историй социальной. Рассказанное Алексеем было глупостью. Поведение дурака — это не социальная история.

— Дальше, — велел я продолжить рассказ о глупости.

— Машину остановил. Девица лежит без движения. «Скорая», милиция...

— Погибшую ты знал?

— Откуда же?

— Что она сказала, когда садилась в машину?

— Попросила подбросить ее до аптеки.

— Дарья слышала?

— Не факт.

Я все больше ценил воображение. При допросах и осмотрах мест происшествий без воображения — как без своих очков. Чтобы знать, нужны факты; чтобы представить, достаточно фактика. Сейчас мне этого воображения не хватало. Где связь между смертью девицы и присутствием Лехи в этом доме?

Спросил я прямо:

— Выбросила Дарья, а обвиняют тебя?

Он вздохнул шумно, простуженно и посмотрел на меня говорящим взглядом: мол, не спрашивай... Но я ждал ответа. За долгое ожидание был вознагражден ясным ответом:

— Сергей, это убийство я взял на себя.

— Как?

— Якобы сам вытолкнул девицу...

— Но почему?

— Дарью пожалел.

— Пожалел? Ты ж для нее «козел»!

До каких границ может простираться жалость? Пожертвовать собственной судьбой — это уже подвиг, а не жалость. Высмотрев в моем лице недоумение, Алексей сказал:

— Я любил когда-то Дашу...

— Вот именно: когда-то.

— Сергей, перед тобой стояли когда-нибудь на коленях?

— Да, вчера. Пьяный бомж.

— Стояла ли перед тобой на коленях женщина? — настойчиво повторил Алексей.

Его безволие меня злило. Или я не понимал сути гуманизма?

Или любви не понимал? Леха заговорил каким-то упертым тоном:

— Еще одну занавеску приоткрою... Последние года, что я катал в экспедиции, Дарья сошлась с этим Борис-Борисычем. Фактически он ее второй муж.

— И ты, первый муж, уступил ее мужу второму?

— Дарья рыдала, он просил... Зачем ломать жизнь двум людям? У нас с Дарьей все равно не брак, а кое-как...

Тишина стояла особая, загробная. Только вздыхала теплая печка, пахло вареной картошкой да солеными огурцами. Помолчав немного, я спросил:

— Алексей, а зачем выдумка про самоубийство?

— Морокко женат. Надо разводиться ему, надо разводиться Дарье. А Борису Борисовичу по каким-то карьерным соображениям суды сейчас ни к чему. Он и предложил: сейчас я исчезну как самоубийца, зиму проживу у него на даче, а весной уеду в экспедицию. А потом видно будет, через год-то...

— Леха, тебя же станут искать...

— Кто? Дарья в милицию не пойдет. Убийц не ищут, а уж самоубийц...

В основе жалости лежит умение войти в положение того, кого жалеешь. Но что значит «войти в положение»? Видеть его глазами, слышать его ушами, жить его ощущениями. Так перевоплотиться я не мог, поэтому Алексея не понимал.

— Леха, а как же ты свою дачу сжег?

— Веришь, сам не пойму. Выпил всего бутылку пива, не курил... Гляжу, а чердак пылает...

Леха замолчал, видимо, соображая, как все это могло с ним произойти. Я же молчал, переваривая информацию и прислушиваясь к зимней тишине. Где-то далеко затрещал мотоцикл — участковый возвращался.

Леха тоже услыхал стрекот:

— Ну, буду здесь сидеть и ждать.

— Кого?

— Дьявола.

— Зачем он тебе?

— Чтобы продать свою душу.

Он встал у окна. Я тоже подошел. В садоводстве посветлело: луна — гладкая, яркая, четко-круглая и близкая, — палкой достанешь. Из-за лунного света ель казалась непроницаемо-черной, точно я смотрел не на живое дерево, а заглядывал в бездну.

— Ее боюсь, — почти шепнул Леха.

— Кого?

— Эту ель. Она шевелит ветками, будто меня подзывает.

— Это ветер...

— Нет, там в самой гуще живет птица.

— Да какая же птица станет жить на елке зимой?

— Не знаю, крупная, пестрая...

Вернулся лейтенант. Мне хотелось спросить, какие большие пестрые птицы живут на его участке, но к нему имелось дело посерьезней. Я сжал Лехино плечо и сказал, как приказал:

— Алексей, сейчас участковый подкинет меня до электрички, а затем отвезет тебя в больницу.

— А потом, потом что?

— Будем думать.

Участковый начал что-то подкручивать в мотоцикле, мне же ничего не оставалось, как разглядывать пожарище. От него до сих пор несло обожженной глиной и застойным дымом.

Я вот размышлял о судьбе... А ведь так просто — судьбу выбираем мы сами. Алексей Ладошин, мой полевой напарник, показал, как это делается. Перед каждым из нас идет калейдоскопический ряд ситуаций, дел, людей, обстоятельств, только выбирай. Вот Леха и выбрал...

— Лейтенант, а отчего все-таки дом загорелся? Я так и не понял.

— Это надо к Степанычу, сторожу. Он мне какую-то лабуду на уши вешал.

— Он в городе?

— Нет, живет постоянно в садоводстве. Сейчас мы к нему заскочим.

Сторожка светилась оранжевыми окнами, а из трубы тянулся уютный дымок. Сторож впустил нас почти обрадованно — истомился одиночеством. Не знаю, как он сторожил, но ему было наверняка больше семидесяти. Участковый спросил:

— Степаныч, ружье не потерял?

— Казенная же вещь.

— Тогда расскажи следователю, как сгорел дом Ладошина.

Старичок провел нас на кухоньку, поближе к плите. И тут пахло вареной картошкой и солеными огурцами. Только мы уселись, как он нас огорошил:

— Как сгорел дом, я не видел.

— Степаныч, надумал дать ложные показания? За это статья предусмотрена, — сурово предупредил участковый.

— Ая тебе как говорил? Народ сбежался, пожарных вызвали, я и ушел — у самого плита топилась.

— Что же вы запомнили? — пора было и мне вмешаться.

— Запомнил, как дом подожгли.

На мое лицо легло столько радости, что